Кошмар на берегу: миг ужаса

Мы перебрались в свою обычную летнюю резиденцию — фермерский домик, оседлавший крутой утес над Госфортом — Госфортом в Камберленде, где на кладбище стоял крест друидов, посмотреть на который съезжались люди со всех краев земли. В остальном ферма могла похвастаться сеном, куриными яйцами и изнемогающими от жары, пыльными кустиками желтофиолей у узкой садовой стены, а еще пробиравшимися на кухню утками и миссис А., дружелюбной, мягкосердечной и печальной женой фермера, готовившей нам в черной пещере духовки острые, обжигающие язык кексы.

Но этот случай, столь прочно отложившийся в памяти и символичный, как сказал бы, возможно, Фрейд, из всех событий моей прежней жизни наименее связан с фермой — просто с нее все началось: когда стояла хорошая погода, мы ездили на велосипедах в Сискейл, в трех милях от нас.

Это был ближайший приморский курорт. Тогда казалось, что однажды он действительно принесет прибыль. Пляж — длинная полоса мягкого, мелкого песка, новая площадка для игры в гольф, приличный отель, узкие дороги и улочки, которые, казалось, при малейшем усилии превратятся в обрамленные витринами магистрали. Но прошло уже тридцать лет, а все по-старому. Сискейл так и не сделал шага в обеспеченное будущее, которого некогда ждал, и я этому рад, ведь он — память моего детства — остался прежним. Ровные, сонные, влажные пески, как раньше, гонит ветер. Маленькая станция, в жару липнувшая к подошвам гравием, а в дождь размокавшая, точно коробок спичек, там же, где и всегда, и столб у ее козырька похож на поднесенный к губам палец: она словно не может решить: уйти ей или остаться.

Нет, фасад Сискейла не чарует взор, и все же для меня это одно из самых романтичных мест на свете!

Мы катили на велосипедах — отец, сестра и я, а мама и младший брат ехали три мили в коляске, запряженной пони. Если погода позволяла, мы проводили день среди песков Сискейла. Купались в море, всегда необычно прохладном, ели сэндвичи с ветчиной, яйца вкрутую и имбирные пряники, спрятавшись в тени маленькой скалы на пляже (если под ней уже никто не сидел), и читали — мама и папа «Эгоиста», я, желая поразить других, Le Rouge et le Noir, или — для себя — «Сарацинеску»[1].

Так вышло, что один день недели особенно меня радовал — тогда я получал деньги на карманные расходы — три пенса, — если не лишался их из-за проказ, проступков и непочтительности. Сейчас мне вспомнилось, что в день, когда я получал свои монетки, выходил свежий номер газеты, и все же я верю (и надеюсь), что «Уикли Телеграф» процветает.

Она была моей страстью. Стоила, кажется, пенс. На ее тонких желтоватых страницах (с запахом соломы, лакрицы и пороха, как мне теперь вспоминается) была куча удивительных историй и, что важнее всего, рассказы Роберта Мюррея Гилкриста, сериалы начинавшего тогда Филипса Оппенхайма и даже, самое замечательное, как я помню, «Миряне» мистера Леонарда Меррика. Еще там были «Местные заметки», пересыпанные камберлендскими песнями и диковинками, анекдотами, шутками и нелепицами, советами о том, как чистить ножи и вилки, шить наволочки и лечить ребенка от крупа.

Мне кажется, я пытаюсь подчеркнуть контраст этих милых мелочей с… что ж, читатель (как всегда говорила Шарлотта Бронте), терпение и ты все узнаешь!

Представьте, как я, хрупкий, голенастый, шатаюсь от ветра — бреду по похожему на пудру песку к маленькой станции, сжимая трехпенсовик во влажном кулачке, пока мои родные сидят в тени одной из сискейльских скал. Кажется, солнце в тот день ослепляло, а ветер норовил сбить с ног. По крайней мере, я помню марево в небе и раскаленные песчинки на ресницах.

Я кое-как взбирался по склону — песок в туфлях, песок в глазах, песок в горле. Остановился наверху, вытер лицо и, оглянувшись, посмотрел на далекие сливовые холмы, где Осыпи сбегали прямо к озеру Уастуотер и расправлял плечи Гейбл, а затем на маленькую станцию, так раскалившуюся на солнце, что краска плавилась.