Кошк и Солнц

Иллюстратор Мария Фомальгаут

ISBN 978-5-0055-1393-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

…хоронили как-то скромно, без почестей, даже странно, что сын вождя – и хоронили без почестей, даже пылких речей не было, хоронили в полном молчании. Так бывает, когда случается что-то ужасное – нет, не чья-то смерть, а еще ужаснее, что-то такое, о чем даже не говорят вслух. Горели факелы по всему замку, стояли люди на коленях перед гробом, посматривали в лицо вождя – бескровное, бесстрастное, пытались разглядеть хоть что-нибудь, хоть какую-нибудь разгадку, – не могли. За окнами летел неизменный снег, бушевала метель, билась о стены, пыталась проникнуть в тепло.

– А ведь он не сошел с ума, – сказал мне врач за нашим скромным ужином из жареной луны, приправленной звездами.

Врач не сказал – кто он, но я сразу понял, что речь идет о вожде. Поговаривали – не вслух, а как-то вообще полумысленно, полунамеками, полу-как-то-еще – что обезумевший от горя властитель лишился рассудка, бесповоротно, безвозвратно, не выдержал потери сына, – бесповоротной, безвозвратной, – что вот так объявил награду, сколько-то там чего-то там – тому, кто найдет, почему его сын утонул в океане. Мы молчали, мы боялись сказать то, что вертелось у всех на языках, о чем вы говорите вообще, ваше превосходительство, какой океан, не было здесь отродясь никакого океана. Сколько мы себя помнили, мели снега, снега, снега, прерываемые коротким летом, чуть поросшим ягелем, – и снова нескончаемые снега, гонимые метелями.

– А ведь он не безумен, – сказал врач, сухой, как палка, как догорающая лучина.

Сказал тоже не вслух, а полумысленно, полу-как-то-еще, что я даже толком не понял, что именно услышал, а когда понял – вздрогнул.

– Вы полагаете… – я взял себе еще кусочек луны.

– Я уверен. Я же осматривал тело…

Меня покоробило.

– …у него в легких была вода, морская вода, понимаете? – хрипловатый голос врача рассыпался по комнате сухим шорохом, – и в волосах… было что-то вроде водорослей…

Я молчал. Водоросли, океан – все это было слишком далеко от нас, от вечных снегов и неутихающих метелей.

– У кого океан? – спросил вождь, обвел тяжелым взглядом нас всех, сидящих в большом зале, – у кого океан?

– Вы хотели спросить – где океан? – осторожно поправил я.

– Нет, – оборвал меня вождь, – у кого… у кого из вас океан?

Люди молчали, кто-то даже смущенно отводили глаза, как будто каждый чувствовал про себя, что это вот как раз у него-то и спрятан где-то океан, – где-нибудь под подушкой, или в сундуке, или в какой-нибудь шкатулке – но он об этом никому не рассказывает…

К пятнице награда за океан достигла немыслимых высот – за такие деньжищи можно было купить себе целые хоромы в несколько комнат, и в каждой комнате будет очаг. Мы искали океан – вернее, делали вид, что ищем – потому что никто из нас и понятия не имел, что нужно искать.

Впрочем, в субботу мы ненадолго забыли об океане, когда младший сын советника сильно обжег себе руку. Удивительно, что это случилось, когда его везли на учебу в маленьком экипаже через заснеженный лес – где уж никак нельзя было обжечься обо что бы то ни было.

– Это моя вина, – сказала та, которая собирала хворост.

Стыдно сказать, я даже не знал её имени, для меня она была просто той, которая собирала хворост. Так вот, та, которая собирала хворост, вот она и сказала:

– Это моя вина.

И это было тем более странно, потому что когда она шла в лес собирать хворост, у неё не было с собой ни огонька.

– У меня с собой был очаг, – ответила та, которая, – я всегда беру с собой очаг, полный пламени, и комнату, наполненную теплом и светом. А сын советника, видно, продрог в повозке, увидел мое пламя, решил согреться…

– Так и было, – сказал сын советника, еще совсем юнец, – я увидел тепло очага, хотел согреться, но это было какое-то не такое тепло, я прямо здорово обжегся…

– Я виновата, – сказала Та, Которая, – мне надо было предупредить его… я никак не думала, что кто-то подойдет к моему очагу.

«Моему» она сказала с какой-то особенной интонацией, «её» очаг значило что-то большее, чем очаг в её комнате.

– Вы всегда берете с собой очаг? – спросил я.

– Всегда, – ответила она чуть смущенно.

На следующей неделе сборщица хвороста крепко повредила спину, отпиралась, толком не могла ничего объяснить, говорила что-то, что упала с дерева.

– А ведь она врет, – заметил врач, когда мы ужинали вместе, ели ночь, запеченную в январе, – нет в округе таких высоких деревьев, неоткуда было ей падать… надо будет расспросить её хорошенько, здесь все не так просто, как кажется.

– Сударыня, вы что-то скрываете, – начал врач, когда мы поднялись по изогнутой лестнице и постучались в покои пострадавшей, – даже не пытайтесь кого-то обмануть, я же вижу, что ни с какого дерева вы не падали.

Сборщица хвороста густо покраснела, – весь её вид показывал, что она не умела лгать, не хотела лгать, но что-то мешало ей сказать правду, признаться, что произошло на самом деле.