Корсиканская авантюра

Франсис Ребуль грелся на солнышке, готовясь вкусить завтрак: стопку оливкового масла «экстра вeрджин», которое, по уверениям французов, благотворно воздействует на le transit intestinal[1], а вслед за ней – большую чашку café crème[2] и круассан такой исключительной воздушности, что, того и гляди, улетит с тарелки. Ребуль сидел на своей террасе, мерцающее полотнище Средиземного моря, залитое светом раннего утра, разворачивалось до самого горизонта.

Жизнь была хороша. Сегодня днем приезжают из Калифорнии в длительный отпуск Сэм Левитт и Элена Моралес – близкие друзья Ребуля и его товарищи по прошлым приключениям. Они планировали обойти по морю Корсику, потом, возможно, двинутся в Сен-Тропе, немного погостят на лошадиной ферме Ребуля в Камарге и в очередной раз посетят великолепные рестораны Марселя. Прошел уже год с тех пор, как они виделись в последний раз, – хлопотный год для всех – и многое предстояло наверстать.

Ребуль отложил газету, щурясь от яркого света, игравшего на воде. Пара маленьких парусных яхт брала курс на острова Фриуль. Пока Ребуль наблюдал за ними, его внимание привлекло нечто выдвинувшееся из-за мыса. Постепенно оно становилось все зримее и больше. Все больше и больше. Это была, как он позже рассказывал Сэму, матерь всех яхт: триста футов в длину и ни дюймом меньше, гладкая, темно-синяя, четыре палубы, радар, обязательный вертолет, застывший в ожидании на своей площадке на корме, и не одна, а целых две быстроходные «Ривы» по бортам.

Яхта теперь оказалась прямо перед Ребулем, ярдах в трехстах-четырехстах от берега. Она замедлила ход, легла в дрейф и совсем остановилась. На верхней палубе появилась вереница крошечных фигурок, все они, как показалось Ребулю, уставились прямо на него. За многие годы он привык к подобным любопытным взглядам со стороны моря. Его дом, дворец Фаро, построенный по приказу Наполеона III, был самой большой частной резиденцией в Марселе и к тому же самой великолепной. Все корабли, от маленьких одноместных яхточек до битком набитых паромов, время от времени останавливались, чтобы хотя бы издалека, но в подробностях рассмотреть, как оно там, дома у Ребуля. Телескопы, бинокли, фотоаппараты – он перевидал все. Ребуль пожал плечами и спрятался за своей газетой.

На борту яхты Олег Вронский – Оли для друзей и многочисленных собутыльников и Барракуда для международной бизнес-прессы – повернулся к Наташе, молодой женщине с точеной фигуркой. На время этого путешествия Вронский назначил Наташу своим старпомом.

– Вот это больше похоже на правду, – сказал он. – Да. Вот это похоже.

Вронский улыбнулся, отчего глубокий, отдающий сиреневым шрам на щеке сделался глубже. Если бы не эта отметина, он был бы красивым мужчиной. Пусть не очень высокий, но стройный, густые седые волосы подстрижены en brosse[3], а глаза того оттенка голубого льда, какой часто встречается у выходцев с холодного севера.

Последнюю неделю Вронский провел, курсируя вдоль берега Ривьеры, останавливаясь, чтобы взглянуть на недвижимость на мысе Кап-Ферра и мысе Антиб, в Каннах и Сен-Тропе. И испытал разочарование. Он готов был потратить серьезные деньги – пятьдесят миллионов евро и больше, однако не увидел ничего такого, ради чего рука потянулась бы к бумажнику. Конечно, дома там были прекрасные, только располагались они слишком близко друг к другу. Ривьера становится многолюдной, вот в чем беда, а Вронский хотел больше места и максимальной приватности – и никаких русских соседей. Теперь их было так много на Кап-Ферра, что самые предприимчивые из местных уже брали уроки русского языка и учились любить водку.

Вронский вынул из кармана мобильник и, нажав кнопку быстрого набора, соединился с Катей, своей личной помощницей. Катя была с ним, когда он еще не нажил миллиардов и был всего лишь начинающим миллионером, и она принадлежала к числу тех редких людей, которым он безоговорочно доверял.

– Скажи Джонни, пусть поднимется ко мне на верхнюю палубу. И еще скажи, пусть готовится к небольшому перелету. Кстати, из Лондона не звонили?