Корсар и роза

Толпа, заполнившая просторный зал в бельэтаже старинного венецианского особняка, очень напоминала стаю шакалов. Чуя богатую поживу, посетители аукциона жадно накинулись на ковры, гобелены, мебель, серебро, хрусталь, фарфор и картины, когда-то принадлежавшие семье Рангони, а теперь идущие с молотка. Торги начались три дня назад и должны были закончиться в этот вечер. Семейная эпопея широко освещалась газетами и телевидением, поэтому на аукцион, словно мухи на мед, слетелись репортеры, жаждавшие написать ее эпилог: распродажу колоссального состояния, которое оставил после себя простой крестьянин из Романьи, вошедший в легенду под именем Корсар. Его торговый флот избороздил моря и океаны, перевозя зерно во все части света.

Сидя в кресле у широкого венецианского окна с видом на лагуну, пожилая синьора могла любоваться первой звездой и сияющим лунным серпом. Ласковое тепло весеннего вечера напомнило ей о мерцающих светлячках и горячем, опьяняющем аромате сена. Она как будто вновь ощутила незабываемый запах родной земли, услышала звонкие детские голоса и журчание фонтана во дворе, вновь увидела приземистый дом среди залитых солнцем полей и исхудалую суровую фигуру простого сельского священника. Теперь ее дни отмерялись такими вот печальными закатами, и лишь одно безумное, навязчивое желание еще поддерживало в ней силы: вернуть свою розу, маленькую брошку, выставленную на аукцион вместе с другими, куда более дорогими и изысканными украшениями.

Она почувствовала приближение приступа болезни Паркинсона, которой давно страдала. Пора принять лекарство. Она открыла сумку, вытащила из золотой коробочки таблетку, положила ее в рот и проглотила, запив водой из маленькой фляжки, с которой никогда не расставалась. Через несколько минут лекарство благотворно воздействует и дрожь прекратится. Но ощущение усталости и печаль останутся с ней: сила лекарств на них не распространялась. Болезнь заставляла ее чувствовать себя пленницей в железной клетке, сжимавшейся вокруг нее с каждым днем все теснее. Путешествие в Венецию из Романьи было утомительным, но она пошла бы и на куда большие жертвы, лишь бы вернуть назад свою розу. Она всегда так любила розы.

Будучи еще ребенком, она как-то раз высадила вокруг дома, в котором родилась и жила, саженцы самых разных видов роз. Защищенные от холода стенами усадьбы, цветы распустились уже в апреле. Тут были мускусные и чайные сорта, простой шиповник и белые дамасские розы, а также и алые, махровые, с дивно пахнущими бархатистыми лепестками. Однако недолго ей пришлось наслаждаться их красотой и ароматом. Через несколько дней ее чудесные розы были безжалостно срезаны и брошены гнить в навозной куче. Пьетро, ее отец, решил, что эта узкая полоска земли как раз подходит для выращивания ранних скороспелых помидор, которые можно выгодно продать на рынке.

У Пьетро было каменное сердце. Незлой от природы, он очерствел душой и ожесточился, надрываясь на тяжелой и не приносящей дохода работе. Она же, его младшая дочь, с детства росла непослушной и упрямой дикаркой, никто не видел ее слез и не слышал смеха, так хорошо она умела скрывать свои чувства. Говорила она мало и даже на исповеди у священника отделывалась несколькими скупыми словами.

— Недоделанная, — говорили о ней в семье.

Старшая сестра и братья смеялись над ней и не упускали случая ущипнуть побольнее или отвесить оплеуху.

— Ты даже время не можешь разглядеть на церковной колокольне, — потешались родные.

Это было правдой. Сколько она ни старалась, сколько ни щурила свои громадные глаза, превращая их в узкие щелочки, ей никак не удавалось рассмотреть числа на старинном циферблате. То же самое происходило и в школе: она не различала того, что писала учительница на доске. Видя, как мало она успевает в классе, родители забрали ее из школы, отправили работать в поле и сучить коноплю.

— Придурочная, — дразнили ее племянницы, дочери старшей сестры Эрминии, и дергали за косу, завидуя ее красоте.

Она и вправду была необыкновенно хороша с самого детства, но ей очень редко приходилось слышать по этому поводу комплименты от кого-либо из родных. Когда же такое случалось, ее мать возражала с крестьянским упрямством: «Краса что роса: солнце взойдет — роса пропадет».

Мать родила ее в сорок восемь лет, когда ее собственные волосы уже подернулись сединой, лицо избороздили морщины, а в иссохшей груди не осталось ни капли молока. Девочка умерла бы с голоду, если бы старшая, двадцатишестилетняя сестра Эрминия, у которой незадолго до этого родилась третья дочь, не выкормила ее своим молоком.