Концерт для скрипки со смертью

Питеру Лэвери, пареньку Лео и редкой птице – спасибо

Слайдер проснулся с каким-то особенным чувством обреченности, по-видимому, из-за пряного мяса с овощами, съеденного слишком поздно на ночь, да еще сдобренного последующим скандалом с Айрин. Она спала, когда он потихоньку прокрался в комнату, но стоило ему забраться в постель и улечься рядом, как она проснулась и тут же обрушилась на него с присущей ей особенностью моментально переходить от сна к перебранке, с чем ему оставалось только смиряться.

Он и Атертон, его сержант, вчера несли службу допоздна. Они были прикомандированы к отделу по борьбе с наркотиками Нотинг-Хилла, чтобы помочь вести наблюдение за домом, где предполагалось проведение крупной сделки по продаже наркотиков. Он позвонил Айрин, чтобы предупредить ее, что не сможет вернуться домой вовремя и сопровождать ее на ту вечеринку с ужином, которой она так дожидалась, а потом провел весь вечер, сидя в пыльно-серой «Сьерре» Атертона на Пембридж-Роуд и наблюдая за темным и тихим зданием. Ничего не произошло, и к тому моменту, когда человек из Нотинг-Хиллского отделения уголовного розыска просунул голову в окно машины и сказал им, что они могут спокойно мотать отсюда, они оба уже были порядком голодны.

Атертон был высоким, гладкокожим и широкоплечим молодым человеком со светло-коричневыми волосами, причесанными в стиле, сделавшем знаменитым актера Дэвида Мак-Каллума в те далекие дни, когда Атертон явно был еще слишком мал, чтобы видеть фильмы с его участием. Он с усмешкой глянул на свои часы и заметил, что сейчас самое время пропустить по пинте пива в «Собаке и Мошонке», пока Хильда еще не вывесила салфетки сушиться.

Конечно, на самом деле это местечко называлось не «Собака и Мошонка», оно называлось «Собака и Спортсмен на Вуд-Лэйн» и было одним из тех громадных пабов, выстроенных у основных транспортных артерий в пятидесятые годы, с выложенными керамической плиткой коридорами и дверями имбирного цвета, безо всякого комфорта, с эхом как в плавательном бассейне и смешанным запахом застарелого табачного перегара, мочи и прокисшего пива. На вывеске заведения красовался мужчина в твидовой паре и фетровой шляпе-трильби, державший в руке ружье, и прыгающий на него Лабрадор – подразумевалось, что пес прыгает от хорошего настроения, но Атертон настаивал на своей версии, что пес был запечатлей в тот момент, когда собирался запустить зубы в промежность своего хозяина. Поскольку эта версия устроила всех сотрудников полицейского участка «Ф», иначе они между собой этот паб уже не называли.

И в самом деле, чертовски мерзкий паб, подумалось Слайдеру, как, впрочем, каждый раз, когда они сюда заходили. Он не любил выпивки в пути, но поскольку он жил в Рюислипе, а Атертон – в Килбурне, малолюдном районе Хэмпстеда, то этот паб был единственным, который был по пути для них обоих. Атертон, которому, казалось, ничто и никогда не портило настроения, утверждал, что Хильда, дряхлая и древняя старуха-барменша, все еще сохранила в себе некие неизведанные глубины, да и пиво здесь было хорошим. По крайней мере, неким утешением была их анонимность здесь. Каждый, кто пожелал бы стать постоянным посетителем такого угнетающего места, должен был бы заняться самоанализом, чтобы выяснить, что же именно довело его до этакого извращения.

Словом, они приняли пару пинт, пока Атертон болтал с Хильдой. С того времени, как он купил себе «Форд Сьерру», Атертон везде распространял о себе выдумку, что он представитель программотехнической фирмы, но Слайдер был уверен в том, что Хильда, на которую, казалось, не произвел бы впечатления и магистратский суд, прекрасно знала, что они из полиции. «Легавые», так она могла бы называть их, или, может, «шпики»? Да нет, это уж было бы чересчур по-диккенсовски: Хильда не могла быть старше шестидесяти восьми или семидесяти. У нее были черные пустые глаза старой змеи, а руки тряслись все время, за исключением, чудесным образом, того момента, когда она наливала кому-нибудь очередную пинту. Было трудно сказать, понимает ли она все происходящее вокруг нее или нет. Во всяком случае она определенно не походила на человека, который когда-либо верил в существование Деда Мороза или Доброй Феи.

Выпив пива, они решили поесть карри; вернее, поскольку в это время вечера оставались открыты только рестораны с индийской кухней, они лишь решили, какой именно из этих ресторанов почтить своим присутствием – с устрашающим названием «Англабангла» или постоянно пахнущий подвальной сыростью «Нью-Дели». А уж потом он отправился домой, к скандалу с Айрин и к несварению желудка. И то и другое стало уже настолько привычной частью каждого вечера, когда приходилось работать до ночи, что теперь, каждый раз, когда ему приходилось есть в индийском ресторане, это сопровождалось беспричинным рефлекторным чувством беспокойства и неудобства.