В конце вечности

Утреннее солнце, отыскав брешь в кроне векового дуба, коснулось грубого лица спящего под ним мужчины. Приоткрыв глаза, он тяжело выдохнул и потянулся, расправив крепкую спину. Рядом спал худощавый старик, с головой зарывшись в потертую волчью шкуру. Где то неподалеку раздавались мерзкие карканья растревоженных ворон. Мужчина, разминая шею, взглянул на сопящего рядом седого старика, затем перевел свой колючий взгляд на остывающие угли костра. Огонь, оберегавший их от хищников всю минувшую ночь, зачах, и уже не только не защищал, но и не грел. Сквозь зубы, выругавшись, мужчина приподнялся, и стал всматриваться в чащу, откуда доносилось карканье. Где то совсем рядом, раздался треск сухой ветки, сломавшейся под чьей- то неосторожной ногой. Мужчина вскочил на ноги и выпрямившись во весь свой не дюжий рост, ловко достал из набедренных ножен широкий нож.

– Остап, это я!– послышался голос из зарослей, сквозь которые показалась фигура плечистого, тучного здоровяка, размахивающего тушкой зайца. – Проверял силки у нор. У нас нынче мясной день! Скалясь глупой улыбкой, в которой не хватало зубов, радостно протянул он.

–Какого черта, ты ушел Фома?! Мы вроде договорились, двое спят, один сторожит. И за костром следит! – Недовольно раздувая ноздри, и пихая башмаком погасший уголь, заметил Остап.

–А чего, потух что ли? – обеспокоенно спросил здоровяк, и бросив на траву обмякшего зайца, поспешил к кострищу. – Вот ведь дела, только что дрова подбрасывал. – Раздувая угли, виновато оправдывался Фома.

–Ты так жрать захотел, что бросил все и пошел за дичью?

–Дык, я быстро же. Ну, отошел по нужде, заодно дай думаю, проверю силочки.

–А если б нас зверь задрал? Горевать, небось, не стал бы? – Прищурившись, бросил толстяку Остап. – На радостях сожрал бы зайца и довольный двинулся в деревню, рассказывать как героически уцелел в бою с волками… – Зло добавил Остап.

–Тьфу, на тебя. Желчный ты человек.– С обидой произнес Фома.

–А ты раздолбай!! – Недовольно вскипел охотник. – В следующий раз как буду в дозоре, вымажу тебя диким медом, пусть на тебя взгромоздится медведь, и как следует….. вылижет.

–Остап, полно тебе брюзжать.– Раздался сонный, скрипучий голос, из-под собачьей шкуры.

–Доброе утро Степаныч! – повернувшись к старику, сказал раздувающий угли Фома.– Остуди ты этого скрипушника. Всю плешь мне проел своими ворчаниями.

–Ты еще жаловаться вздумал?!– Сведя недовольно свои черные брови, буркнул Остап. – Иди вон освежуй зайца. Я сам костром займусь. Дуешь, дуешь тут, вся башка в пепле уже, а огня так и не развел.

Здоровяк цыкнул языком, кинул палку, которой ковырялся в углях, и тряся пузом, недовольно направился к зайцу.

Остап отодвинул неуклюже сложенные Фомой ветки, собрал угли в кучу, набросал поверх угольков сухого мха, и раздул огонек. Через пару минут, по всей округе стали раздаваться приятные потрескивания горящих дубовых веток.

Остап заворожено смотрел на огонь, неторопливо поглаживая закопченной ладонью жесткую черную бороду. Я зыки пламени, отражаясь в его угольно черных глазах, отплясывали свой магический танец, увлекая его все глубже в лабиринты размышлений.

–О чем задумался Остапушка? – подсаживаясь к костру, по-отечески ласково спросил старик.

– Да все о том же Степаныч. Никак покоя не дает вопрос, почему наши бабы вдруг нести перестали. Ведь в ваше время все было иначе. И вдруг перестали… Будто проклял кто. За тридцать лет ни одного дитя не народилось.

–Да. Не народилось.– Угрюмо согласился старик.

–Если так дело пойдет, поселение наше опустеет. Наверное, зря мы тут в лесах хоронимся. Может там за хребтом не так все и плохо. – Кивнув в сторону горной гряды, сказал Остап.