Кондотьер

«Читатели "Кондотьера", да пошли они». Как видите, автор весьма любезен… Жорж Перек брызнул злобой в декабре 1960 года, с досады, что ему вернули рукопись.

Но будущих почитателей оскорблять не стал: «Оставляю роман, пусть отлежится, по крайней мере, пока. Займусь им лет через десять, тогда из этого получится шедевр, или дождусь в могиле, когда какой-нибудь верный толкователь обнаружит его у тебя в старом сундуке и опубликует»[1].

И как всегда Перек все предвидел. «Кондотьер» — юношеское произведение, резкое и поразительное, а из «этого» действительно получились шедевры, ведь он насыщен радиацией будущей великой прозы. Его перечитывают, комментируют, в нем обнаруживают механизмы, которые приведут в движение такие разные замыслы, как «Человек, который спит» и «Жизнь способ употребления». «Кондотьер» в самом деле дождался публикации лишь через тридцать лет после смерти писателя, машинописную копию романа и вправду отыскали чуть ли не «в старом сундуке». Нашли, несмотря на злосчастную оплошность Перека: в 1966 году, переезжая, он сложил все юношеские произведения в «картонный чемоданчик», а в другой собрал ненужные бумаги и — выбросил не тот чемодан… «Не думаю, что мне хотелось уничтожать свои рукописи, — записал он тогда. — Особенно разные варианты "Кондотьера" или "Гаспар не мертв"». До самой своей смерти в 1982 году Жорж Перек жалел об утрате «своего первого завершенного романа», как он назвал «Кондотьера» в книге «W или воспоминание детства».

Однако в начале 1990-х Давид Беллос, готовя фундаментальную биографию Перека[2], принялся собирать свидетельства всех его друзей, знакомых, коллег, и ему удалось таки обнаружить машинописные копии многих неопубликованных произведений (некоторые хранились в Югославии), в том числе «Кондотьера»: один экземпляр почти четверть века пролежал у бывшего корреспондента «Юманите» Алена Герена, тот все как-то забывал вернуть его автору; второй — у одного приятеля со времен журнала «Линь женераль» («Генеральная линия»).

Для меня «Кондотьер» стал увлекательным читательским опытом. Когда Перек собирался издавать журнал «Линь женераль», мне посчастливилось оказаться среди многочисленных его друзей, которым он давал — всем без разбора — почитать свой первый роман.

Читатели 1960-х, — а я к тому же был совсем мальчишкой, — едва ли могли понять хоть что-нибудь в этой книге. Вдобавок нам достался первый, не сокращенный вариант, где главный герой, Гаспар Винклер, долго копал подземный ход, мечтая о побеге, — в последнюю редакцию эти эпизоды не вошли. Тогда роман показался мне запутанным, перегруженным словесным мусором. Если речь идет о неосуществимости совершенной подделки, то при чем тут реальное убийство? Действительно ли вся эта неразбериха созвучна его замыслу и творческим притязаниям? Какого черта хотел он сказать, излагая такую нелепую историю?

У меня было странное ощущение, будто я неспособен рассмотреть то, что должен был хотя бы в общих чертах различать. Как будто меня мутило от этого перерезанного горла в начале и душных подземных ходов. Может быть, они вели в «la boutique obscure» Жоржа Перека[3], а я этого не заметил? Я считал, что роман с треском провалился, отказ издателей ничуть меня не удивлял.

Я перечитал «Кондотьера» полвека спустя. И у меня открылись глаза. Теперь, когда творчество Перека предстает перед нами в полном объеме, весь древесный ствол со всеми разветвлениями, то раскапывать его корни, распутывать их хитросплетения, угадывать, куда они погружаются, чем питаются, становится увлекательнейшим занятием. Вчитываться в повествовательную материю, одновременно грубую и причудливую, непроницаемо плотную и вдруг внезапно озаряемую. С удовольствием и азартом следить, словно в хорошем детективе, за тем, как сперва намечаются, потом обретают форму, чтобы исчезнуть, отдельные повествовательные ходы. «Глаз следует путями, которые ему были уготованы..» — процитировал Перек Клее в эпиграфе к роману «Жизнь способ употребления». Смотри, дорогой читатель, смотри во все глаза, ищи «уготованные пути», что связывают роман 1960 года с «романами»[4] 1978-го. И ты увидишь, как фрагменты пазла (пространства бесконечных уловок, места ухищрений[5]) сложатся в безупречную картину.

Уже во время обучения в лицее в Этампе восемнадцатилетний Жорж Перек видел, чувствовал себя писателем. Твердая уверенность в собственном призвании руководила его чтением, заставляла исписывать страницу за страницей. Он писатель? Да, точнее, романист.