Колеса ужаса

При подготовке выхода в свет предыдущих романов С. Хасселя мы сочли необходимым комментировать исторические неточности, ошибки и измышления автора. Но в данном случае это представляется бессмысленным, поскольку объем текста примечаний рискует приблизиться к объему авторского текста. Поэтому ограничимся лишь общим пожеланием воспринимать роман не как мемуары (хотя многие события и лица, описываемые в данной книге, безусловно подлинные), а как чисто художественное произведение, предоставляющее широкое поле авторскому вымыслу. В частности, пытливому читателю не стоит принимать всерьез (тем более на веру) описания Хасселем сцен, в которых фигурируют русские — как солдаты, так и гражданское население; массу неточностей, преувеличений и выдумок можно встретить также в «батальных» сценах, особенно связанных с применением танков. Впрочем, сам С. Хассель четко формулирует свою позицию: его романы являются «воплощением законного права автора использовать свободный полет фантазии»…

Сирены воздушной тревоги, свистки, грохот. С неба летит огонь. Матери взывают к Богу и закрывают собой детей от падающего на асфальт огненного дождя.

Солдаты, носящие оружие, приученные ненавидеть и убивать, должны быть защитниками этим людям.

Когда бомбардировщики противника умолкают, говорят винтовки этих защитников.

Обычных, порядочных людей, окончательно обессиленных паническим ужасом, убивают солдаты их же страны.

Что все это означает?

Диктатуру, мой друг.

Казармы были тихими, темными, окутанными черным осенним бархатом. Слышалось только резкое постукивание кованых сапог часовых, нудно ходивших по бетонным дорожкам перед воротами и вдоль казарм.

В двадцать седьмой комнате мы играли в карты. Само собой, в скат[2].

— Двадцать четыре, — объявил Штеге.

— Утопись в сортире, — срифмовал, свирепо усмехаясь, Порта. — Теперь я вступаю в игру.

— Двадцать девять, — негромко произнес Мёллер.

— Чтоб ты сдох, шлезвигский картошечник, — выругался Порта.

— Сорок, — спокойно донеслось от Старика. — У кого больше? Теперь тебе не до смеха, а, Сухопарый?

— Не будь, черт возьми, так уверен. Даже играя с такими шулерами, как ты… — Порта с хитрецой посмотрел на Старика. — Я переплюну тебя. Сорок шесть!

Бауэр громко засмеялся.

— Послушай, друг Порта. У меня сорок восемь, и тебе больше не набрать.

— Поменьше мели языком, ягненочек. Для многих это стало причиной смерти. Но если хочешь играть с опытными людьми, это делается так. — Порта выглядел очень самодовольным. — Сорок девять!

В эту минуту в коридорах раздались громкие свистки.

— Тревога, тревога, воздушная тревога!

Потом зазвучал, то вздымаясь, то понижаясь, выматывающий душу вой сирен. Порта, чуть не лопаясь от злости и сыпля ругательствами, бросил карты.

— Черт бы побрал этих треклятых Томми[3] — прилетают и портят игру, когда у меня на руках лучшая за много лет комбинация.

И крикнул новобранцу, который выглядел сбитым с толку и бестолково возился с обмундированием:

— Атас, красавчик, воздушная тревога! Рви когти в убежище, на полусогнутых, живо!

Новобранцы, раскрыв рты, слушали его берлинский уличный жаргон.

— Это в самом деле налет? — нервозно спросил один из них.

— Конечно, налет, черт возьми. Неужели думаешь, Томми прилетели пригласить тебя на бал в Букингемский дворец? И это не самое худшее! Пришел конец моей прекрасной игре в скат! Подумать только, как может треклятая война испортить жизнь скромным, честным людям…

Поднялась невообразимая суета. Все мешали друг другу. Распахивались шкафчики с обмундированием. Тяжелые сапоги грохотали по длинным коридорам большого ряда казарм и вниз по лестницам к сборным пунктам. Те, кто еще не привык к новым кованым сапогам, падали на скользких кафельных полах. Те, кто бежал сзади, натыкались на новобранцев, едва не обезумевших от страха при завывании сирен. Большинство их знало по опыту, что через минуту через непроглядную тьму с воем полетят бомбы.

— Четвертый взвод — сюда.