Кольцо викинга

Он потянулся, раскрыл глаза и уставился в безоблачное небо.

— Денек будет, не дай бог каждому, — пробормотал Игорь, и смачно врезал себе по уху, норовя свести счеты с донимавшими его всю ночь комарами.

— Ага, сейчас, разбежался. — Крылатые паразиты испарились с первыми лучами солнца. Результатом же удара стал легкий бодрячок от грамотно проведенного "цуки".

— Подъем, оглоеды, кончай ночевать, — Абрек подобрал с земли сухую шишку и зашвырнул ее в раскрытый полог палатки.

Из брезентового проема, жизнерадостно матерясь, выбрался напарник и старинный приятель. Кубик. Вообще-то полная кличка Владимира Берсентьева была "Метр в кубе", но в процессе эксплуатации расширение стерлось, остался "Кубик". Низенький, плотный, и необычайно здоровый, Вовка как нельзя лучше подходил своему прозвищу.

"Хотя, кто может сказать, почему прилипает то или иное погоняло?" — лениво размышлял Абрек, он же Абреков Игорь Сергеевич, тридцатипятилетний жизнерадостный холостяк, приводя в порядок растрепанные волосы и споласкивая лицо в ледяной воде ручейка.

Вернулся к месту ночевки, когда к зевающему Вовке присоединился и Леший.

Михаилу, худому очкарику вида, не слишком повезло с фамилией. И вовсе непонятно, о чем думали его родители, давая сыну такое имечко. В том смысле, что при такой-то фамилии, — Квакин. Стараниями советского писателя, дедушки современного демогностика и реформатора, образ стал нарицательным, имя было уже перебором. Потому, когда "классная" представила затихшим в предвкушении развлечения "пятиклашкам" новичка, обалдевший от изобилия возможностей для выбора клички Абрек даже растерялся: — Не, ну что ты будешь? даже неинтересно. Это уже издевательство, — протянул он. — И как его теперь окрестить?

— А давай, — подвинулся к приятелю Вовка, — наоборот, не по фамилии, а… например, Лешим. А чего, ну какой он Квакин? Даже не "Фигура".

— Смотри, как косится, прям, что твой леший.

И, странное дело, кличка прижилась. В конце концов все вычурные прозвища забылись, а в памяти сохранилось только это. А троица стала крепкой и сплоченной командой.

Окончив школу, товарищи предсказуемо отдалились друг от друга. У Лешего появилась своя компания в виде студенческих эрудитов и прыщавых бардовских гитаристов, у Кубика, плотно подсевшего на спортивную карьеру, все время занимали сборы и соревнования по тяжелой атлетике. Или, как язвительно выразился Михаил, второму по уровню интеллекта виду спорта. Однако штангист не обижался. — Серый ты, как шинель Абрековская, — шутил он в ответ на подначки товарища. — Ежели так, попробуй "сто пятьдесят" лежа толкнуть? Не сможешь? Вот потому и завидуешь.

Сноска на цвет формы звучала не спроста. Их товарищ, отслужив в армии, вернулся в родной дом, и не придумал ничего лучше, чем пойти в работать в милицию.

Судьба, разбросав бывших школьных друзей на добрый десяток лет, свела их, когда каждый уже получил свою долю кнута и пряника.

Объединил их не столько тот факт, что помотавшись по свету, они вернулись в родной пятиэтажный памятник хрущевского домостроения, но и полное разочарование в выбранной профессии.

Кубик, взяв первенство России, в результатах застрял и, поняв, что достиг потолка, вынужденно согласился с лицемерным предложением начальника команды о необходимости "передохнуть". Иными словами, пошел, куда глаза глядят, забрав из спорткомитета "трудовую", и толстый том медицинских книжек с перечнем болячек и травм.

Леший оказался на вольных хлебах примерно в таком же статусе. Перспективного, но невостребованного таланта, из-за перестройки. Ну и, наконец, Игорь Сергеевич, который, дослужившись до звания старшего лейтенанта и попав в предсказуемо непонятную ситуацию, когда нужно было либо наступить на себя и стать тем самым пресловутым "оборотнем в погонах", либо гордо "пойти вон", выбрал свободу и волчий билет уволенного из органов по "служебному несоответствию".

Встретившись в одно прекрасное утро у подъезда общего дома, товарищи радостно обнялись, крепко посидели в ближайшей кафешке, а после, уже спокойно, задумались, чем заниматься в новых для себя условиях.

Идею пойти работать за два прожиточных минимума на большой и светлый завод, не сговариваясь, отмели с самого начала, но и ничего другого сходу не придумалось.

Слово бизнес для Лешего звучало сродни матерному, Абреку, после службы в ОБОПе, вовсе стояло поперек горла, Кубик, привыкший за время своей спортивной карьеры жить на всем готовом, в этом вовсе ничего не понимал.

И вот однажды, когда товарищи, собираясь отправиться в парилку, сидели в маленькой кухоньке Абрековской "однушки", Леший, загадочно улыбаясь, достал из потертого портфеля толстую папку.

— Ну, и что за макулатуру ты приволок? — глянул искоса на разлохмаченные завязки Кубик.

Михаил ткнул пальцем в переносицу, поправив очки, и улыбнулся, как улыбается взрослый человек, вынужденный на равных общаться с несмышленым ребенком: