Когда-то

Чертовски свежий, чуть леденящий спросонья каждого воздух до самого потолка наполнял комнату. Часы на стене показывали полдень – глаза открыты и направлены в потолок.

Он любил так просыпаться. В таком пробуждении ощущалась связь с историей да и тем более связь с предстоящими приключениями. За дверью поскрипывал пол – видать, бабушка тоже пробудилась ото сна и начала орудовать на кухне. Вставать не хотелось.

Какое же это необыкновенное место – дача!

Он лежал, укутавшись в белое ватное одеяло с каким-то серым от стирок и времени клеймом – очередной какой-то ГОСТ и «сделано в СССР», и, конечно, цена в 3 копейки. Поразительно свежо соображалось.

Он высунул уже и нос, и плечи из-под одеяла, давая почувствовать своему измятому за ночь телу ледяную свободу. Казалось, он вот-вот выдаст какой-то «брррр», поёжится и спешно начнёт натягивать на себя свою остывшую одежду, но нет, он был не из таких, не из людей слабых духом, он был тот, что всегда непременно идёт напрямик – резко, умело и неряшливо сбросив с себя согретое ночным сном одеяло, он опустил свои чуть худощавые ступни на бордовый цвет линолеума, смачно, словно бы проверяя наличие всех своих органов и конечностей, потянулся и неспешно, ни капельки не дрожа, стал надевать свою свежую от утреннего холодка тельняшку, а затем и шорты. На голове творилось черти что, зато в голове все было готово к новым свершениям.

За стеной начали утренний бой часы – он с некоторым легким восторгом подсчитал десять ударов и, подняв глаза на деревянный ящичек с циферблатом над своей кроватью, подумал: «Весь дом наполнен временем, а у меня вечный полдень – я уже навсегда опоздал на занятия, зато никогда в жизни не просплю обед. Выходит, я буду всё время сыт да ещё и свободен от протирания своих штанов где-нибудь в каком-нибудь классе. Хорошая сделка!»

Вообще, учиться ему нравилось – порой он даже воспринимал явление «учёба», как некоторый спорт или даже испытание, подброшенное судьбой, но от этого менее привлекательной, она, разумеется, не становилась. Он не был зубрилой, просто информация сама забиралась в подкорки его памяти и периодически всплывала в его голове.

Больше всего на свете, казалось, они любили петь под гитару, а иногда и вовсе не петь, а орать.

Тот, что неизменно был в тельняшке, уверенно и насуплено мял гриф гитары и перебирал своими короткими пальцами струны. Он не был запевалой, он с легкостью соглашался на любую песню, даже ту, что уже пелась по миллионному разу, но при этом он четко ощущал свою власть над тем, кто постоянно требует «нашу», поэтому он ценил время, ценил сами песни и никуда не торопился. Он был волен и свободен бренчать то, что ему взбредёт в голову, а более того, он мог себе позволить делать это так, как ему заблагорассудиться. Захочет и начнёт дергать за струны с такой дикой лихвой, что даже сам не успеет выговорить и половины слов песни, захочет и сделает паузу чуть длиннее, чем ожидает его товарищ – товарищ начнёт петь раньше звучания гитары, и сам музыкант-виртуоз снисходительно еле заметно бросит на него взгляд и, будто бы не замечая торопливости своего коллеги, продолжит исполнение композиции.

Они сидели в саду на деревянной скамеечке в объятьях какого-то очередного маминого куста и мурлыкали что-то душевное совершенно не под нос себе. Это мурлыканье накрывало всю округу да ещё и с такой молодецкой лихостью, что даже соседская собака, что не имеет ни малейшего понятия о том, что можно не орать день и ночь, в конце концов сдаётся и уступает просторы беззвучности воздуха этим двоим.

Поют разное. Репертуар способен удовлетворить каждого из соседей. Вот по второму кругу поётся романсообразное «Чёрное и белое», а вот залихватски выкрикиваются самые неожиданные слова «Яблочка» да ещё и так дерзко, что создаётся впечатление, что сейчас эта двоица помчится к пушкам крейсера Авроры и совершит очередной переворот. Вот мальчишки немного притихли и запевают Высоцкого, а вот «Песня о звёздах»… душевно, ничего тут больше и не скажешь.

Воистину трудно представить, чтобы где-то под Питером летнее солнце парило так беспощадно, что хотелось, быть может, даже поскорее умереть. Петербуржцы – народ славный, однако их собственное болото с дождями и ветрами они приемлют куда с большей охотой, нежели яркое солнце, выжигающее до белизны поля.

Лето в тот год стояло такое, что хотелось просто распластаться где-нибудь в укромном уголке и более никогда не появляться на просторах этого белого света.