Кофе с перцем и солью

Я никогда не верила в колдовство, прорицания, силу медиумов и прочую мистику. На мой — весьма и весьма скептический — непредвзятый взгляд все это можно припечатать одним нехорошим словом: шарлатанство.

И, тем не менее, назвать свою жизнь свободной от всяческих суеверий я бы не смогла, так как сейчас разговаривала с собственной покойной бабушкой.

Урожденная леди Милдред Валтер, в браке — Э´версан, и после смерти сохранила рациональный и в тоже время восторженный взгляд на жизнь, которым славилась смолоду.

—…Моя милая Гинни, — с неуловимой улыбкой на губах бабушка покачивала в пальцах любимую вишневую трубку. — Не стоит бояться перемен.

Сколько себя помню, старая графиня Эверсан всегда сокращала мое имя только так — до острой, свежей пряности, которую делали из имбирного корня. То, как назвали меня родители в надежде смягчить семейный буйный нрав — Энн, «миловидная», и Виржиния, «непорочная» — категорически не нравилось бабушке.

О, она-то знала толк в именах! В коротком и веском «Милдред» сливались воедино «милосердие» и «величие», и я никогда не смогла бы сказать, чего в ней было больше.

— Мы живем в век перемен, дорогая. Не только в быту, упаси Боже, — трубка пыхнула ароматным дымом, в котором почти не ощущался запах табака, — но и в душах человеческих. Меняется все вокруг, милая Гинни… Пора бы измениться и тебе.

Казалось, сама комната вокруг обернулась клубами дыма — уже не различить было ни стен, ни потолка. Только все так же сминался под моими пальцами длинный, мягкий ворс альравского ковра.

— Что вы имеете в виду?

Женский силуэт в туманных клубах рассмеялся заливисто и хрипловато:

— О, что угодно, Гинни! — скрипнуло кресло-качалка. — Что угодно! Перемены наступают незаметно. Надо лишь приоткрыть дверь — и они войдут в твой дом сами. Новая шляпка, или служанка, или стрижка — кто знает, что послужит ключом?

— Не понимаю вас, бабушка… — растерялась я. — Конечно, я собиралась посетить парикмахера, но…

Комната пошатнулась — и вдруг завертелась, словно колдовская карусель.

— Ах, Гинни, не торопись, когда-нибудь поймешь. Ты еще так юна… Все впереди, моя дорогая… — голос ее становился все глуше и глуше, переходя в старческое бормотание. — Где моя молодость, где мои девятнадцать лет… Ах, Гинни, Гинни…

На глаза навернулись слезы — то ли от табачного дыма, то ли от смутного ощущения тоски.

— Бабушка! — крикнула я… и очнулась.

И, конечно, обнаружила себя не в роскошном особняке Валтеров на Спэрроу-плейс, а на втором этаже кофейного салона «Старое гнездо». В воздухе витал острый запах мятных капель и нашатыря. Тяжелые темно-бежевые шторы были отдернуты, впуская в комнату свежий весенний ветер и солнечный свет.

— Леди Виржиния, наконец-то! — с облегчением воскликнули рядом. — Мы уж боялись, что придется звать доктора.

Я тотчас же узнала говорящую — да и немудрено, после стольких-то лет знакомства:

— Миссис Хат, — я попыталась сесть и оглядеться. Голова все еще немного кружилась. Но, благодарение святой Робе´рте Гринтаунской, освободившей женщин от гнета корсетов и прочих ужасов уходящей эпохи — дышать было легко и дурнота постепенно сходила на нет. — Что произошло?

— Ах, леди Виржиния, ну и напугали же вы нас! — повторила немолодая кондитерша, промокнув глаза желтым платком. Именно от миссис Хат густой запах мяты исходил сильнее всего — кажется, мое самочувствие и вправду сильно ее обеспокоило. Льняной фартук смялся, из-под белоснежного чепца выбилась седая прядь, а лицо было мокро от слез. — Лишились чувств прямо на лестнице, хорошо, что Георг шел следом и успел вас подхватить! Видно, сильно подкосили вас похороны старой графини Эверсан… — покачала она головой и добавила сердито: — Уж поверьте, госпожа Милдред не хотела, чтобы вы так убивались по ней.