Княжич, князь

– А этот, никак, жив, братие! – услышал он над собой.

На голову полилась вода, и правый висок тут же полыхнул болью. Шершавая ладонь осторожно прошлась по лбу и щекам. Он с усилием разлепил веки – сквозь багровую пелену расплывчато проступило седобородое морщинистое лицо под монашеским куколем и темные глаза, в которых металось пламя факелов.

– Жив! – удовлетворенно повторил бородач.

С другой стороны склонилось еще одно лицо, более молодое:

– Говорить можешь? Кто ты, юнак?

Алый полог застилал даже мысли. Быстро растущая боль толчками расползалась от виска по всей голове.

– Яг… Ягдар… Вукович.

– Княжич, стало быть. А таинно имя у тебя имеется, княжич Ягдар, а?

– Да повремени ты с этим, брат Косма, яви милость. Лучше пособи – за ноги вон берись. Ну-ка…

Две пары рук бережно подхватили его и понесли. Из темноты смутно показались деревянные ребра телег, расслышалось сдержанное фырканье лошадей.

– А ты голову, голову-то ему придерживай с бережением! Вот так, вот так. Братие, мешки да кошницы отсель на иные повозки поперетаскивайте скоренько, ослобоните место. Сенца, сенца вот сюда подгребите. С боков такоже… Давай-ка, брат Иаков, трогай с Богом, не мешкай.

– Братие, надобно, чтобы отец игумен еще хотя бы с пяток повозок благословил. А может, и поболе того потребуется: сколь ратников-то ведь полегло! Охти-охти… Приими их, Господи, аще во имя Твое крещены – о том Тебе одному ведомо.

Телега дернулась и вспышка багряной боли опять погрузила княжича Ягдара в забытьё.

Когда тележный скрип и перестук копыт мало-помалу стихли вдали, из зарослей орешника почти беззвучно выехал всадник. Придержал коня, сбросил с плеч длинный темный плащ. Неспешно сложив и скатав его, затолкал в седельную суму. Свет полной луны, заливавший лесную поляну, отразился неяркими бликами на тарконских доспехах. Поведя головой по сторонам, всадник то ли прислушался, то ли пригляделся к чему-то. Затем тронул поводья, направив коня поперек колеи вглубь леса.

Спустя некоторое время повозки вернулись, значительно увеличившись количеством. Часть из них осталась на дороге, часть свернула в травы поляны. Черные фигуры резво попрыгали наземь, засуетились. Опять вспыхнули и замелькали среди окрестных деревьев факелы; зазвучали, перекликаясь, голоса:

– Брат Никон, окажи милость: вон в той сторонке такоже поищи.

– А в ельничке-то кто-нить уже проглядывал, братия?

– Покамест по одному на повозку, по одному кладите. По двое – лишь когда все прочие заполнятся.

– Брат Мартирий, а коли все одно места не хватит – чать, и по трое придется?

– Я те дам «по трое»! Может, еще и вповалку удумаешь, Господи помилуй? Однако совсем еще малец ты, брат Харитон. И не столь годами, сколь разумом. О почтении к усопшим хоть что-либо слыхать приходилось ли, а?

– Брат Мартирий, так разве ж я это… Уж ты, Христа ради, того…

Тела павших со сноровистой бережностью быстро переправились на повозки, а огни факелов еще какое-то время продолжали перемещаться по лесу вокруг поляны.

– Что там у вас, братие?

– Да вроде как боле никого не осталось.

– Тогда и назад пора, пожалуй. Всё иное доглядим после, когда уж отец игумен благословит.

– И без нас получше доглядят, брат Мартирий: довелось мне краем уха услыхать да краем глаза узреть, как отец игумен спешного гонца к дубравцам отряжал. Ратиборовы «неусыпающие», доложу я вам…

– Вот и не доложишь, брат Харитон! Что там в наставлениях-то прописано о празднолюбопытствующих? Всё, всё. Помолчи, ради Бога. Возвращаемся, братие! Ломовые повозки уж по белу дню пригоним, я так мыслю.

– А ломовики-то тут на что еще занадобятся?

– Господи, помилуй мя, грешного! Брат Харитон, разуй глаза да голову употреби: что это такое? И вот это? И вон то?

– Дык лошади же. Ну тоись, ихние туши дохлые. А-а-а…

– Вот те и «а-а-а», смышленый ты наш. Эй, брат Иаков! Ты давай трогай, а мы уж – как-нить за тобою.

В скором времени стрекот сверчков да звенящий шелест цикад, перемежаемые редкими вскриками ночных птиц, возобновились надолго и стали понемногу затихать лишь когда яркий круг луны над лесом постепенно померк в посеревшем небе.

Меж высокими травами заструились призрачные ручейки предутреннего тумана, из которого вдруг начали подниматься в рост и вновь пропадать люди в охристо-зеленых рубахах и таковых же портах, заправленных в мягкие сапожки с низкими голенищами. Затем на поляне появился русый короткобородый человек средних лет. Внимательно оглядевшись вокруг и навычным движением оправив под плетеным поясным ремешком белую рубаху, он сделал поднятой рукой какой-то знак. По обе стороны от него возникли двое молодых и безбородых.

– Всё уяснили? – спросил еле слышно человек в белом.

– Да, Ратиборе, – почти одновременно и столь же тихо отозвались оба. Потом один из них, поколебавшись, добавил:

– Княжича спасли – то славно. Однако напрасно отец Варнава наказал все остальные тела тогда же прибрать: мы бы многое куда получше уразуметь могли.

– Уж как есть, – коротко ответил тот, которого назвали Ратибором, и обратился к другому: