Князь Александр Невский

Небо над высоким берегом Волги было покрыто клочковатыми, изодранными ветром тучами. Из них густо летел мокрый снег, чиркая белыми строчками по волнам. Случалось, его подхватывал шквал – и белое крошево рассыпалось вихрями, иной раз перемешиваясь с дождём. Тёмные воды, высоко поднявшиеся за время проливных дождей, неслись будто обезумевшие.

Хмурый день склонялся к вечеру, когда над берегом показался и тронулся вдоль его кромки отряд всадников. Они спешили, понукая коней, стремясь добраться до какого-нибудь крова.

Копыта месили жирную осеннюю грязь, и брызгами этой грязи были густо покрыты ноги всадников, края их плащей. Иногда грязь попадала и в лицо кому-то из едущих, и тот, морщась, смахивал её рукавом. Все без исключения лица, мокрые от непогоды, выражали раздражение и усталость.

Вот уже не один день тянулись они по этой осенней непогоде, то продвигаясь вдоль реки, то слегка от неё удаляясь, ища более удобный путь, но вновь и вновь увязая в тёмной жиже бездорожья, которую порой, под вечер, присыпал пятнами белизны густеющий снег.

Путники ехали к далёкому Новгороду.

Отряд насчитывал девятнадцать человек. Все в кольчугах и шлемах, в шерстяных плащах, уже немало пострадавших от скачки по осенней непогоде. По доспехам и вооружению (у каждого ратника на поясе мотался меч в кожаных ножнах, у некоторых были приторочены к седлу дротики, у кого-то за плечами висели луки) легко угадывалось, что они русские. Да и лица, хотя и в брызгах грязи, тоже выдавали воинов.

Во главе отряда ехал на крупном гнедом коне человек громадного роста и могучего сложения. Алый плащ, особой добротной работы кольчуга, шлем с золотой насечкой – всё обличало в нём человека знатного и сильного. Но особенно выделялось его лицо: раз увидишь – никогда не забудешь. Ему казалось на вид около сорока лет, может, немного меньше, хотя на самом деле сравнялось сорок три. Слегка вьющиеся волосы и обрамляющая щёки и подбородок короткая борода были светло-ржаными, как и брови, но бровей под надвинутым шлемом не удавалось увидеть. И также не разглядеть было седины, во многих местах пробивавшей светлую густоту волос.

Черты лица – чеканные, твёрдые, будто выведенные резцом на нерушимом металле, глаза – синее полуденного небесного разлива, но не сияющие, не ласковые. В них грозно блистала сталь.

Заметив, что отряд позади него растягивается и начинает понемногу отставать, предводитель слегка натянул поводья, не останавливаясь, обернулся:

– Что же, братие, вовсе без сил, что ли? Едва едете.

– Княже! Гляди, по дороге, за мысом, хаты чернеют! Вон там. Посмотри!

Понукая усталого коня, князя догнал один из его дружинников. Поравнялся, смахнул с лица мутные брызги и продолжил:

– Слышь, княже Александре![1] Надобно свернуть да поглядеть, что там такое. Ежели поселение русское, так не остановиться ли нам засветло да не заночевать ли? В такую хмарь среди чистого поля стана не разбить – в грязи утонем да вымокнем. Никакой шатёр не спасёт…

Александр поднял руку, защищая глаза от ветра и хлопьев мокрого снега.

Вдалеке, там, где берег становился ниже, действительно виднелись чёрные силуэты десятка вросших в землю домишек.

Обернувшись к дружиннику, князь пожал плечами под мокрым плащом:

– Остановиться-то, Митрофанко, надобно. Долее ни мы, ни кони не выдержим: вон, твой уж оступается, в грязи скользит. Только поселение то не живое. Гляди: ни дымка над кровлями!

Другой дружинник, средних лет, крупный мужчина, с бородою по грудь, в свою очередь, догнал князя и, возвысив голос, чтобы его речь не заглушало хлюпанье копыт по грязи и фырканье коней, проговорил:

– Знаю я, княже, это место. Тут когда-то целое городище было. Потом, когда отец мой, царство небесное, сюда ещё с дружиной твоего отца, князя Ярослава, ездил, только поселеньице осталось, малое да нищее. А после и оно вымерло: татары разорили дочиста. Людишек кого в полон увели, а кто сам ушёл.

Выразительное лицо Александра исказили одновременно гнев и неожиданно, но явно обозначившая себя боль. Она будто шла изнутри, будто невидимая глазу рана вдруг дала о себе знать. Князь не вздрогнул, не поморщился. Только его губы чуть покривились и напряглись да зрачки расширились, сделав глаза темнее и глубже. Эту странную, глубоко спрятанную, необъяснимую боль он не раз уже чувствовал за время пути и не хотел говорить о ней своим спутникам. Они и не замечали ничего. И в этот раз приписали его невольную гримасу раздражению и гневу, вызванным словами его спутника.

– Мы ж третий день из ханского становища едем! – воскликнул Александр. – И ничего живого – будто вымерли русские люди! Как вкруг норы драконьей… И дань им платим, и не выступаем супротив их власти, а всё едино: не могут они нас не трогать, не губить, не разорять! Что же им так кровь-то русскую пить нравится?!

Рука князя крепко сжалась на поводьях коня. В это время сквозь лохматые тучи вдруг прорвался одинокий солнечный луч и на пальце вспыхнул огнём драгоценный перстень.