Князь

Княжил когда-то князь, обо всем радел, заботился. И о том, чтобы жителям его княжества жилось хорошо. И о том, чтобы от врагов защищено было отечество. Богатырь был человек, красивый, мудрый.

И чем сильнее становилось его княжество, тем больше появлялось завистников у князя. Завидовали процветанию его княжества и тому, что полноводны реки, текущие по его землям. Что тучные стада пасутся на его лугах. Что смелы и ловки его воины, метки стрелы его лучников, быстры кони под его всадниками. Слава о воинских победах князя заставляла его завистников затаиться. Много громких побед одержал князь! Но и раны, полученные князем в тех битвах, оставили горькую память, постоянно дававшую знать о себе. Мучили князя ранения, покоя не давали князю ни днем, ни ночью. Но ради княжества терпел и воевал князь. Но стал уставать он от набегов врагов княжества.

Особенно досаждал его княжеству Чёрный Тать – лихой кочевник. Бог весть откуда стремительно налетал Чёрный Тать и безжалостно сокрушал всё на своём пути. Чёрным смерчем нежданно-негаданно возникал он у самых границ княжества. Несметное войско, покорное его воле, мчалось следом за ним.

Откуда появлялся? Из какого сброда войско своё собрал? Кто так назвал его – Чёрный Тать? Никто не знал, не сказывал.

Поначалу налетал внезапно. А со временем и таиться перестал. Разбил пёстрые шатры, расставил их по границе с нашим княжеством. Ночами костры высокие жёг. И понеслись оттуда песни заунывные, тоску чёрную веющие по ночной степи. Оттуда он и совершал дерзкие свои набеги. Но решительные победы княжеского войска теснили злого кочевника, и отступал Чёрный Тать. Таяло его войско во тьме ночной. Но ненадолго затихало оно. Копило силы на чёрные свои дела и опять нападало. А князь со своим войском разбивал и вновь отгонял прочь врагов от пределов родного княжества. Однажды до того жаркий бой разгорелся меж ними, что уж, казалось, не подняться больше никогда войску вражескому. Истощенный в боях Чёрный Тать поражение признавать не хотел. А прислал вместо гонца старушку ветхую с посланием, в котором сообщал, что из милости передумал идти дальше войной на княжество. И что решил Чёрный Тать замириться с князем. И в знак своей доброй воли посылает к князю в полное его распоряжение знахарку свою личную. Большую мастерицу раны лечить. И любую боль усмирять искусницу. Прочитав это послание, князь даже рассмеялся, размышляя над прочитанным: «Ну, хитер Чёрный Тать! Но ладно! Лучше худой мир – чем хорошая драка! Да и устал я».

– Ступай к своему хозяину, знахарка. Не нужна ты мне! В моем княжестве свои лекари есть! – сказал он старушке. И повернул своё войско за крепостные валы с бойницами, за высоченные неприступные островерхие ворота. И, как только последний воин княжеского войска прошел внутрь, заперли на большие и тяжелые чугунные засовы ворота, защищавшие вход в княжество.

Наш князь был даже рад, что враг решил замириться. Потому что хоть победа и близка была, но устал князь. Так устал, что думы, заботы о княжестве и ноющие раны спать не давали. Призвал он знахарей. Но те мало помогали. А коль заснет, всё-то ему бои снятся. И вдруг однажды, откуда ни возьмись, бессонной ночью влетела ворона в опочивальню князя. И принялась громко каркать. Князь встал, чтобы ту ворону в окно выгнать, а она словно рассыпалась прямо на глазах и целой стаей оборотилась. И чем больше он по опочивальне своей ее гонял, пытаясь выгнать ворон в окно, тем больше их становилось. Целая стая! И вдруг замерли они все на лету, а потом, точно по чьей-то воле незримой, в одну ворону оборотились все разом. Тут он эту каркающую жуть в окошко и выгнал. Отошел от окна, оглянулся. И увидел, что посреди его опочивальни – та самая старуха-басурманка, что Чёрный Тать в знак примирения посылал к нему. В руках она держала чашу узорчатую, сверкающую каменьями бесценными, – золотую чашу искусной работы.

–Ты как в моей опочивальне появилась? – изумился князь.

– Твоя хвороба меня позвала, князь! Боль твоя привела меня сюда. Вот трава заветная, от неё спать будешь, как младенец ясный, безмятежный. Не бойся, не отрава это! Это Зыбь-трава! Я и сама могу сначала испить из чаши для твоего успокоения, – вкрадчиво шептала ему старуха. А от шёпота её гул по терему шел. И, точно воле своей не хозяин, принял князь из её рук чашу диковинную. Взглянул, что за зелье на дне притаилось.