Ключи и замки

– Что это? – спросила меня Агнесса, точнее Агния Всеволодовна, таким было её имя, но все почему-то звали её Агнессой, мне кажется, она и сама забыла, какое имя ей дали при рождении, и какое записано во всех её документах.

Почему Агнию Вернигор, дочь Всеволода Вернигора, и теперь старшую в семье, а, значит, управляющую всем, что принадлежало их клану, сподобило зваться подобным, но всё же чужеземным именем, я не знаю, спросить её саму никто бы не решился, я думаю вообще не родился ещё человек, способный позволить себе задавать ей вопросы. Вот и сейчас, когда она, явившись в мою лабораторию, а точнее, целый институт, по моему зову, задала мне этот «прекрасный» вопрос, я не сразу нашёлся, что ответить. В самом деле, что она хотела услышать?

– Это то, что вы просили, – ответил я, стараясь сделать мой голос увереннее и твёрже.

И что я робею всякий раз в её присутствии? Потому, что семнадцать лет назад она взяла меня, приговорённого к смертной казни за опыты с запрещённым клонированием, и не только оставила жизнь, но и дала новое имя и биографию, но, главное, возможность работать, причем таких условий, какие создала для меня Аглая или как все её зовут Агнесса Вернигор, я не получил бы нигде и никогда. Я очень хорошо осознавал это. Понимала это и она. Поэтому она держала меня рабом, с такими же правами, как и прочих. Поначалу я был счастлив и безмерно благодарен, но вскоре понял, что клетка, даже если она не просто золотая, а с самыми необычайными возможностями и перспективами, не перестаёт быть клеткой. Конечно, в этом был виноват я сам, я прекрасно, как и все на планете, знал, что опыты с клонированием запрещены уже больше ста лет, но я не смог удержаться, чтобы не попробовать это.

Да, я попробовал, тем более что технически это было несложно. Взять материал матрицы и перенести его в новую клетку, заставив её делиться. Я сразу понял, что запрет на клонирование был не напрасным, владение этим знанием и умением делало из обычного учёного творца, и те, кто первыми это понял, сделали совершенно правильно, не только прекратив исследование в этой области, но и запретив впредь. Да, можно было в любой момент сделать любое растение, животное, любого человека, любое живое существо воссоздать. Но, как говорил классик литературы: «Ради чего искусственно фабриковать человека, когда любая баба его родит когда угодно»… И, несмотря ни на какие потрясения с этим на планете проблем не было.

Да меня и не интересовало обычное клонирование. Это глупость, это путь в никуда. Зачем делать копии Создателя? Нет, как любому художнику, а я нередко чувствовал себя художником, даже скульптором, копировать мне быстро надоело. Но, набив руку на растениях и животных, я приступил к человеку. Вот тут меня и поймали…

Но теперь я уже много лет занимался не этим. И даже не генной инженерией, в которой я некогда так преуспел. Теперь я занимался генным синтезом. Этот термин, как и технологии, которые я применял, я изобрёл сам. С их помощью можно было, и я это делал уже несколько лет, создавать не только новые свойства у организмов, но и вообще новые гены. И вершиной, настоящим венцом моего творения, моим успехом, восторгом, моим тайным триумфом, стало то, но что сейчас смотрела Агнесса с нескрываемым недоумением и… отвращением. Это был ребёнок, созданный мной и выращенный в искусственной утробе, тоже созданной мной, и использованной только во второй раз.

Агнесса перевела на меня взгляд своих водянистых глаз и спросила снова:

– Я тебя спрашиваю, Тан Линг?

От звука своего имени я вздрогнул. Я не слышал его двадцать семь лет, с того самого дня, как меня привезли сюда и она, Агнесса, сама произнесла его тогда в первый и в последний раз, сказав мне:

– Так вот каков Тан Линг, прославившийся на весь свет тем, что нарушил один из основных законов человечества. Я думала, ты моложе.

– Мне двадцать семь, – ответил я не без достоинства, достичь того, что удалось мне в моём возрасте, удаётся не каждому.

Она кругом обошла меня, высокая, сухопарая, с удивительно правильными чертами и очень белой кожей, почти такой, как у самых красивых китайских девушек, но с почти бесцветными глазами и волосами. Она была молода тогда, немногим старше меня, и уже тогда руководила всем, заменив своего умершего отца, чьей старшей дочерью из двух она была.

– Ну хорошо, – кивнула Агнесса. – Зваться будешь Афанасием, Афанасием Никитиным, прежнее имя забудь, как я забуду, как забудут все. Документы твои уничтожены, тебя не только никогда не судили, ты никогда не рождался на свет.

– Как… – на мгновение мне стало страшно, и, хотя я никогда не был особенно близок с родителями, я испугался, что и их могли уничтожить, вместе с моими следами.

– Не надо волноваться об этом, Афанасий. Некогда твой тёзка Афанасий Никитин хаживал за три моря, правда, не к вам, но к вашим соседям, в Индию. Вот и станешь прозываться его славным именем. И не вздумай опозорить его. Учти, ты приговорён.