Ключ от всех дверей

Старики в одной деревне решили поделиться с внуками мудростью. Созвали молодежь и стали рассказывать:

«Помните, дети, — вещал тот из них, кто всю жизнь провоевал. — Много у вас на пути преград будет, много крепостных стен, но сдаваться нельзя. Всякую дверь откроют упорство и сила».

«Это для тех, кого духи разумом обделили, — посмеивался тот, кто торговал. — Я же скажу вот что: много мне довелось поездить по городам и селам, и часто меня гнали, но любую дверь открывают хитрость и лестное слово».

«Любую дверь открывает знание», — уверенно возразил старый колдун.

«Талант, только талант», — покачал седой головой бард.

«Власть», — твердо ответил староста.

А малявки на сходке заскучали… Еще бы — в душной избе, в темной — только свечи и горят.

Не стали детки терпеть — прошмыгнули, будто мышки, на улицу.

Дверь-то открыта была.

Одиночество не может длиться слишком долго. Год, два, а потом ты либо привыкаешь, либо тихо сходишь с ума. Это аксиома.

Я так и не привыкла.

Конечно, на первых порах помешательство было незаметным, необременительным. Оно начиналось с мелочей. Рассеянность, отстраненность, безразличие к деталям… Подумаешь — надела разные чулки. Под платьем все равно никто не видит. И расчесываться каждый день вовсе не обязательно, ведь некому оценить усилия. Разговаривать с собой вслух… А почему бы и нет? Кто осудит? Это было даже удобно — плевать на всех, не чувствовать ничего, кроме боли, ставшей уже глухой и привычной… Так продолжалось, пока однажды я не заглянула в зеркало — и ужаснулась.

Ах, разумеется, я пыталась бороться с подступающим безумием. Цеплялась за каждый всплеск эмоций, как утопающий за соломину. Если смеялась — то до колик, до спазмов в груди и сведенных судорогой губ. Если злилась — то с криком, до сорванного горла, до разноцветных пятен в глазах, топая ногами и колотя хрусталь. Если плакала…

Впрочем, нет. Чего тогда не было, так это слез.

У меня появились новые ритуалы. Теперь не менее двух часов в день уделялось косметическим процедурам. Я заплетала волосы в сотню тонких косичек — не потому, что мне нравилась такая прическа, просто она отнимала достаточно много времени и не требовала посторонней помощи. Краска на лице — нарочито яркая. Сегодня — черные губы, завтра — белые ресницы, а через неделю — нарисовать золотой и алой тушью перо на виске, занавесив вторую половину лица неровно отстриженными прядями.

Спустя какое-то время я начала замечать взгляды. Разные — от осуждающих и сочувственных до завистливых и восхищенных. Но безразлично отвернуться не мог уже никто.

Я ликовала. Не одна!

А потом однажды в спину, как плевок, долетело брезгливое — «сумасшедшая». И почему-то это наполнило меня гордостью. И злостью. Что ж, хотите увидеть одержимую — пожалуйста. Получайте, с печатью и вензелем королевского дома. Я украсила косички бубенцами, сожгла ненавистные юбки. Моей излюбленной одеждой стали бриджи и чулки до колен — теперь уже намеренно разные. Белые блузы с пышными воротниками, жилеты, разноцветные пояса и шейные платки — что ж, теперь меня не спутают с добропорядочной горожанкой. Еще пару лет общество милосердно терпело безрассудные выходки и жестокие розыгрыши, а потом меня просто перестали приглашать в свет. Нет, никто не высказывал осуждения открыто — Хранительница ключа, как-никак! — но постные лица, но опасливые шепотки… Я перестала выезжать из имения.

А еще через год из королевского дворца пришла бумага, украшенная теми самыми печатями и вензелями. Меня приглашали ко двору и жаловали званием шута.

Так я стала одной из карт в раскладе Дома Камней и Снов.

— Госпожа! Госпожа, просыпайтесь, прошу вас. Ее величество настаивает на вашем присутствии во время беседы с послами Дома Раковин и Песка.

Тон просительный, опасливый, чуть восхищенный. Иногда проскальзывают покровительственные нотки. Как же, что бы делала госпожа без помощи этого… этого… кхм.

К слову, знакомьтесь. Мило Авантюрин, мой, страшно сказать, ученик. По крайней мере, номинально. На деле же — нянька, комендант и прислуга в одном лице.

— А госпожа настаивает на спокойном сне — по меньшей мере, до полудня, Мило, — ядовито откликнулась я, не открывая глаз.

— Так время уже к закату, — вкрадчиво заметил мальчик, раздвигая шторы. Даже сквозь веки я ощутила ало-золотой солнечный жар.

Кончается день — начинается жизнь. Во дворце это так.

— А когда ожидается прибытие послов?

— Через час, госпожа Опал.

— Что?! Не мог разбудить хозяйку раньше, лентяй?!

Меня подкинуло на кровати. Одеяло отлетело, как пушинка. Тяжелая, набитая ароматными травами подушка врезалась в стену на ладонь выше головы ученика. Мимо, увы… Старею.

Мило невозмутимо наклонился, подбирая «смертоносный снаряд».

— Госпожа изволит вставать?

— Изволит, изволит.