Клетка и жизнь

На последней странице суперобложки портрет Юрия Марковича Васильева работы Максима Кантора

Название книги – «Клетка и жизнь» – имеет двойной смысл. Исследованию клеток посвящены все работы отца. Живые клетки всегда были в нашей каждодневной жизни. Так, для меня с раннего детства клетки были как для других детей – привычные домашние животные. Инфузории росли в банках на окне, и мы рассматривали их под микроскопом, на экране двигались клетки в прекрасных фильмах, снятых в лаборатории отца, и он часами мог смотреть, как они ползают, – пытаясь разгадать тайну движения и взаимодействия клеток друг с другом. Нередко звал меня, чтобы вместе посмотреть на то, как изящно у них образуются отростки.

Другая сторона – это закрытость нашей жизни, несмотря на то, что отца знали в разных странах и печатали в международных журналах. Отец часто читал мне в детстве стихи Мандельштама про Ламарка, которого я с ним ассоциировала: «И от нас природа отступила – так, как будто мы ей не нужны… И подъемный мост она забыла, опоздала опустить для тех, у кого зеленая могила, красное дыханье, гибкий смех…» И это постоянный фон нашей жизни – что мост не опустят и клетка захлопнется. Так, собственно, и случилось: после короткого окна поездок в Америку и Англию в 60-х, отец потом стал «невыездным» на 15 лет. Отец очень любил Россию, но по характеру и образованию он был человеком Мира и, несмотря на сложности, ему несомненно удалось стать им.

Интересно, что сложность судьбы совсем не чувствуется, когда читаешь эту книгу воспоминаний – видимо, потому что отец был по природе своей очень позитивным человеком, умевшим многое и многих любить. Он искренне очень радовался успехам своих учеников, которые разбрелись по лучшим научным центрам в разных странах, и часто помогал им первоначально устроиться, хотя это и противоречило его собственным локальным интересам.

В книге собраны воспоминания учеников, друзей и родных. На этом издании она не заканчивается. Кто-то не успел написать, кто-то хочет сказать еще. Мы будем дополнять книгу on-line. Пишите, вспоминайте, общайтесь!

Елена ВАСИЛЬЕВА

Любовь ЛЯСС

Кандидат биологических наук; научный сотрудник

Северо-Западного

университета (Чикаго, США).

Дорогой Юрий Маркович!

Мы знали друг друга много лет, и полжизни я прожила от Вас далеко – на другой стороне океана. Как получилось, что я не написала Вам ни одного письма? Ведь короткие встречи и короткие малосодержательные телефонные разговоры не могли заменить писем. Не знаю. Это было неправильно. Сейчас, когда Вы уже не прочтете это письмо, я решила его написать.

В год моего поступления на биофак нашим соседом по даче был Лев Манусович Шабад. Он рассказывал мне прекрасные байки по биологии, которые я запоминала слово в слово (Шабад был потрясающий рассказчик) и которые в результате помогли мне получить свою пятерку на экзамене. Когда на первом курсе надо было выбирать кафедру, тот же Шабад сказал мне: «Надо идти туда, где Юра Васильев». Так я впервые услышала Ваше имя.

По-настоящему я рассмотрела Вас на биологическом («Васильевском») семинаре, месяца через два после начала первого семестра. К этому времени я в глубине души уже понимала, что попала не туда, и сильно тосковала. И вдруг: этот Ваш чудесный язык, насмешливый, книжный, с литературными реминисценциями, без которых мне было так тоскливо на биофаке, умные глаза, восхитительнейший нос и (чудо, чудо!) интересная биология. К добру или к худу, но только из-за Вас я осталась на факультете.

А позже я оказалась у Вас в лаборатории, и в течение многих лет мы виделись почти ежедневно. Я училась от Вас всему. Я бы стала другим человеком, если бы не знала Вас.

Я поняла, как стыдно болтать поверхностно о том, чего не понимаешь до конца, как смешна всякая патетика, как нельзя ни о ком судить безапелляционно. Это последнее было особенно удивительно. Вы рассказывали что-то неожиданно хорошее о тех, кого мы по своей глупой молодости готовы были закидать камнями.

Вот, кстати, еще один урок, который Вы мне преподали. Мы были вместе, кажется, на какой-то конференции, и я четко помню, как мы идем по тропинке по краю леса и я говорю с умным видом: «Вообще-то евреи иногда бывают ужасно неприятными». Вы резко останавливаетесь и отвечаете: «Нет ничего отвратительней, чем стыдиться своих родственников». Я и сейчас краснею, когда это вспоминаю.

У меня застряло в памяти – чтобы потом вынырнуть в нужный, уже взрослый, момент, – как Вы любили своих детей, как все им прощали, как кидались помогать, а не осуждать. Я думаю, что мне было потом легко и естественно тоже стараться так поступать только благодаря Вашему примеру.