Хватит врать

Copyright © 'Editions Julliard, Paris, 2017

Однажды, я могу точно сказать когда, я помню дату, конкретный день, однажды сижу я в холле гостиницы в провинциальном городке, холл служит одновременно и гостиничным баром, сижу в кресле, беседую с журналисткой, между нами невысокий круглый столик, журналистка расспрашивает о сюжете моего романа «Решиться на прощание», который только что вышел, задает вопросы о расставании, о письмах, об отъезде, когда он может и когда не может помочь, я отвечаю, я знаю ответы на эти вопросы, отвечаю, почти не вникая, слова льются легко, машинально, а взгляд мой тем временем скользит по людям, пересекающим холл, туда-сюда, приезды-отъезды, я сочиняю жизни этих людей, входящих и выходящих, пытаюсь вообразить, откуда они прибыли, куда едут, мне всегда нравилось выдумывать жизни едва увиденных незнакомцев, разглядывать их силуэты, у меня это как мания, началось всё, кажется, в детстве, да, точно, теперь вспоминаю, началось, когда я был мальчишкой, маму это тревожило, она говорила: хватит врать, она говорила именно врать, а не сочинять, но я продолжал и спустя много лет занимаюсь тем же, и вот я строю догадки, одновременно отвечая на вопросы, говоря о боли покинутых женщин, я умею разделять эти вещи, могу справляться с ними одновременно, и тут замечаю человека с чемоданом на колесиках, мне он виден со спины, он идет к выходу, он совсем молодой, его походка и осанка так и светятся юностью, меня как громом поражает эта картина, потому что она невозможна, такого просто не может быть, я, конечно, мог ошибиться, в конце концов, мне же не видно лица, я не могу его разглядеть с того места, где сижу, но я как будто не сомневаюсь в этом лице, будто точно знаю, как выглядит тот человек, и я повторяю еще раз: это невозможно, совсем невозможно, и все же с губ срывается имя, Том'a, я почти кричу: Том'a, и журналистка напротив меня пугается, она как раз склонилась над блокнотом, записывая мои слова, она вскидывает голову, ее плечи вздрагивают, будто я кричу на нее, мне надо бы извиниться, но я не извиняюсь, захваченный тем, что вижу, я жду, не оглянется ли он на мой крик, но юноша не оглянулся, просто шел дальше, и я должен сделать вывод, что ошибся, теперь-то уж ясно, что все это лишь мираж, мираж, порожденный людьми, снующими туда-сюда, иллюзия, но не тут-то было, я вскакиваю, бегу за ним вслед, и не затем, чтобы проверить, ведь в тот момент я еще убежден в своей правоте, в правоте, идущей вразрез с доводами рассудка, вопреки очевидности, и вот на улице я его догоняю, касаюсь рукой его плеча, он оборачивается и.

Школьный двор, асфальтированный, окаймленный старыми зданиями из серого камня с большими окнами.

Подростки с рюкзаками за спиной или стоящими у ног ранцами общаются группками: девочки с девочками, парни с парнями. Если приглядеться внимательно, заметишь дежурного по школе, он лишь немногим старше.

На дворе зима.

Это видно по голым ветвям дерева, растущего посреди двора, которое может показаться засохшим, по заиндевелым окнам, по вылетающим изо рта облачкам пара и по тому, как все растирают руки, чтобы согреться.

Середина восьмидесятых.

Об этом можно догадаться по одежде: джинсы в обтяжку из «варенки» – ткань отбеливали с хлоркой, чтобы получились светлые пятна, – с высокой талией, свитера с узорами; на некоторых девочках – цветные шерстяные гетры, приспущенные на щиколотки.

Мне семнадцать лет.