Хрустальный башмачок

После полуночи даже на Нихонбаси наступает тишина. Лишь время от времени далеко разносится громкий шум моторов автомашин, проносящихся по скоростной автостраде.

– Как дела?

Я переложил в другую руку мокрую от пота трубку, взгромоздил ноги на стол и, откинувшись на спинку стула, принялся болтать с Эцуко – она, как обычно, звонила мне, лежа в постели.

– Ох, как бы мне хотелось встретиться с медведем. Ты когда-нибудь видел, как медведь тащит на себе рыбу?

– Нет.

– С какой неохотой ты мне отвечаешь. Надо было повторить слово "медведь". Мне рассказывали, медведь иногда разговаривает с человеком – это правда?

– Не знаю.

– Ты же говорил, что родился на Хоккайдо. И не знаешь этого?

Слушая голос Эцуко, воспроизводимый колебаниями тонкой металлической пластинки, я смотрел на выстроившиеся за стеклом витрины иссиня-черные стволы охотничьих ружей…

Еще совсем детское тело Эцуко – плоская грудь, непомерно длинные руки и ноги, – когда я обнимал его, в моей груди, казалось, что-то обрывается. И все же стоило ей начать сопротивляться, как меня охватывало невыносимое, отвратительное чувство, будто я задыхаюсь, запутавшись в водорослях на морском дне…А теперь вдруг какой-то медведь. Я стал разговаривать сам с собой. Нет, надо предпринять что-то решительное. Может, и сама Эцуко надеется на это. "Хочу встретиться с медведем". Наверное, у нее такой условный знак.

– Кончаются летние каникулы… Сколько, интересно, осталось дней?

– Перестань, перестань.

Я нарочно заговорил о том, что было для нас табу.

Ждать – такова была моя работа.

Нанятый сторожем в охотничий магазин N., я обязан был охранять его в ночное время от воров и пожара. Работа нетрудная. Я ничем не отличался от термометра, висевшего у дверей кладовой, где хранились боеприпасы. С помощью термометра невозможно определить, вспыхнул уже в кладовой пожар или нет, а вступить в борьбу с ворвавшимися в магазин грабителями у меня все равно не хватило бы мужества, так что мне оставалось одно – спокойно ждать пожара и воров.

Это напрасное ожидание и позволяло мне сохранять работу. Не имея своего угла, я таким образом обеспечил себе не только завтрак и ужин, но и кров, под которым мог коротать ночь. Днем же я ходил в колледж – отсыпаться на лекциях.

Однажды хозяин магазина попросил меня отнести дробь для охоты на птицу подполковнику Крейгу – врачу американской оккупационной армии, который жил в Харадзюку. Подобные поручения не входили в мои обязанности, да и день был жаркий, как обычно в начале марта и я всю дорогу костерил почем зря хозяина, но зато меня ждал радушный прием. Бледная худенькая служанка принесла мне попить, угостила печеньем. При этом она смущенно улыбнулась, как человек, сделавший что-то не совсем пристойное. Мне показалось, что она похожа на овцу. Почему-то она мне напомнила белую овцу, жующую бумагу. Открыв лапой дверь, в кухню вошел дряхлый с виду черно-белый пятнистый пойнтер; чтобы заставить его служить, я протянул ему крекер, но он и не повернулся в мою сторону. И лишь когда девушка положила на крекер сыру, он нехотя съел его. Поев, собака с подозрением взглянула на меня и, изобразив на морде выражение, свойственное ученому мужу, когда он, задумавшись, сидит за столом, подперев щеку рукой, улеглась у ног девушки. Подполковник Крейг, рассказала мне девушка, вместе с женой отправляется завтра на остров Ангаур, и она весь март будет одна присматривать за домом. Я собрался уходить, но девушка попросила меня побыть еще немного и, когда я достал из кармана трубку, собираясь закурить, протянула мне пачку сигарет. Движения ее были медленные, неуверенные. Зажигая спичку, она, будто боясь обжечься, неловко держала ее за самый кончик, и лицо у нее при этом было невероятно серьезное. Наверно, она хорошо воспитана, подумал я.

В тот день я почему-то совсем не торопился. Когда я уходил, она, снова смущенно улыбнувшись, сказала: если хочешь, заходи, поразвлекаемся. Я согласился. Такое времяпровождение казалось мне гораздо приятнее, чем сидеть на жесткой скамье в колледже.

Так мы подружились с Эцуко. У меня и в мыслях не было, что я могу влюбиться в нее. Она, в общем-то, была не особенно привлекательной.