Херсонес-Херсон-Корсунь (стихотворная повесть)

ЛЕВ ВАСИЛЬЕВИЧ ФИРСОВ

ХЕРСОНЕС — ХЕРСОН — КОРСУНЬ

СТИХОТВОРНАЯ ПОВЕСТЬ

Город... рождается тогда,

когда каждый из нас для себя

бывает недостаточен

и ищет нужду во многих.

Платон

Трагедии не пишутся ни святой,

ни дистиллированной водой.

Принято говорить, что их

пишут слезами и кровью.

Андрэ Бонар

Древнейший град — в развалинах, в пыли, Но память о веках неистребима...

Клочок сухой щебенистой земли

На тесной кромке побережья Крыма, Где волн понтийских не смолкает шум, Где зубья скал увиты пенным кантом, И шквалы ветра будоражат ум,

Когда борей вступает в спор с левантом, И где прибой столетьями долбит

Известняков сарматских вертикали,—

Вот здесь в руинах на плато лежит

Все то, что греки Херсонесом звали, Что в византийских актах и трудах

Носило имя города Херсона,

А старец Нестор, киевский монах,

Как Корсунь-град писал во время оно.

Неповторим его застывший вид,

Печален днем, а вечерами страшен —

Ряды колонн, фундаменты апсид,

Массивы стен, остатки грозных башен...

Достойны чести шрамы от меча, Они приличны павшему герою,

Но стыден след жестокого бича,

Его замах над согнутой спиною!

Вот брешь в стене — ее пробил таран, Пожара след на черепичной глине...

А сколько стерло время старых ран

С камней на каждой крепостной куртине!?

Вот в чудной фреске — борозды резца, Искромсан крест на скосе капители, В надгробьи римском сбит овал лица...

Когда? И кем? И для какой же цели?

С конца в конец пройдись без суеты, Всмотрись неспешно в хаос разрушенья -

Разноречивы города черты:

Он испытал и взлеты, и паденья.

О нем писали Клавдий Птолемей,

Страбон-географ и Помпоний Мела —

Десятка два ученейших мужей,—

Но слишком кратко, как бы между делом.

Он был известен, плотно населен

И привлекал к себе не только грека

С поры античной, с эллинских времен, До первых лет пятнадцатого века.

Не в силах время обратиться вспять, Но от рожденья города до ныне

Оно века сумело спрессовать

Под чахлой почвой, под ковром полыни.

Исчезли люди, но остался след

На стертых плитах площадей и улиц: Обломки амфор, кругляши монет,

Зола и уголь, раковины устриц...

Античный хлеб из пифоса, со дна,

Перегорел — обуглена пшеница, Давно нет жизни в пригоршне зерна, Злак не взойдет и не заколосится.

Но тень времен — в скопленьях черепиц, В слоях из разной битой мешанины.

Слои как книга с тысячью страниц —

Читай ее, исследуя глубины.

Чего здесь нет! Аттический кратер, Мегары чаша, килик из Эфеса,

Солен синопский, римский калиптер, Халкиды бронза, мрамор Проконнеса —

Немых обломков груз... Но имена

Былых людей историей не скрыты:

Их донесли потомкам письмена,

Их сохранили мраморные плиты,

Они еще видны на алтаре,

На черепках из «Гордиева» дома,

На византийском бронзовом ларе,

На амфоре с печатью астинома...

Пусть скуп был древний автор на слова

В земле немало сведений таится:

В ней мощный пласт — подробная глава, Тончайший слой — бесценная страница.

Увы, еще не полностью открыт

Киркой, ножом, лопатой штыковою

Ты, Херсонес, хотя сто лет корпит

Поклонник музы Клио над тобою.

Вот и сейчас — звенит-звенит кирка; Пылища, душно, тянут пляж и море; А два уставших старых чудака

Вконец увязли в безысходном споре...

Пролог скрывает безызвестья тьма, Не прочтены вступительные акты.

Да, далеко не истина сама,

А только путь к ней — домыслы и факты!

Возможно, здесь был первобытный храм, Согласно тексту драмы Эврипида,

Когда гречанку к дальним берегам

Перенесла богиня Артемида?

Быть может, где-то среди этих мест

Пленен был эллин варварским отрядом, И здесь Пилад и друг его Орест

У алтаря, не дрогнув, стали рядом?

Нет, это — миф о людях и богах!

Но Геродот писал предельно ясно,

Что дикий берег сеял в души страх, И было море в те поры опасно,

Что тавр-пират царил на море том, Триеру брал на абордаж ладьею

И украшал свой неказистый дом

В дыму костра копченой головою;

В степях приморских скиф конем пылил, Не покоренный Дарием Гистаспом;

Мир уходил за цепь его могил

В край, населенный невром, аримаспом...

Под Херсонесом нижний слой хранит

Кремней, оббитых таврами, не мало —

Вот он, еще неясный, первобыт!

Ведет с него история начало.

Пришла пора — и эллинский купец,

Проникнув в Понт у края ойкумены, Его освоил из конца в конец,

Неся с собой повсюду перемены.

В глуши чужих и диких берегов

Росли десятки полисов-колоний,

Хранили культ отеческих богов,

Курили в храмах дымом благовоний.

Туда, где бухта въелась в край земли, Из Гераклеи греки, из-за моря,

Пригнали в год Перикла корабли

И основали Херсонес-эмпорий.

Трудились «хитромудрые» мужи,

Пришельцы тесной солнечной Эллады: Простор равнин разрезали межи,

Дороги к клерам, низкие ограды.

Народ — в довольстве, чтит закон отцов.

Архонты правят. Строй демократичен.

На пять свободных — двадцать пять рабов, Но раб — не в счет: античный мир двуличен!

Судьба рабу начертана одна:

Не сбросить с плеч до самой смерти ига, Под хлесткой плетью сгорбится спина, Проклятьем станут цепи и мотыга.

Куртины стен возведены рабом,

Его рукой отесан каждый камень.

Он для свободных каторжным трудом

Благополучье создавал веками.

Врубил театр в скалистый материк

Тебе, свободный, для твоей затеи: В нем звон кифар глушил и рабий крик, И ярый вопль отвергнутой Медеи.