Кентервильский гамбит

Одна к дурным вестям,

Две – веселье,

Три – венчанье,

Четыре – рожденье,

Пять – богатство,

Шесть – потеря,

Семь – прогулка,

Восемь – к горю,

Девять – к тайне,

Десять – к скорби,

Одиннадцать – к любви,

Двенадцать – завтра будет радость.

(Старинная английская считалка)

Часы в холле пробили шесть раз. Разумеется, это были не те самые часы, что стояли там много лет. Это было призрачное эхо, воспоминание, всплывающее вместе с остальными в голове. Привычка. Все это – давно выработанная привычка.

Костюм висел на плечиках, на чуть приоткрытой дверце платяного шкафа. Идеально отглаженный, с аксессуарами, подобранными накануне и дожидающимися своего часа на комоде. Ботинки были начищены до блеска. Кто-то мог бы подумать, что у лорда прекрасно вышколенный камердинер.

Хоть времени было предостаточно, Том не мог ждать. Он поднялся с постели, поглядел в окно, где еще было совсем темно. Октябрь в этом году выдался холодным. Запущенный парк шумел голыми ветвями, свистящими словно плети на ветру. В доме было так тихо, что было слышно, как ветер гуляет в мансарде, скрипит петлями ставен, звенит стеклышками в оранжерее. Дом спал, но потихоньку просыпался от того, что хозяин тоже не спит. Тихо охнула ступенька на лестнице, словно на нее кто-то наступил. В прошлом, в давно минувшем прошлом, так оно и могло быть. Во сне, который спешно досматривал дом, по этим ступеням мог подниматься камердинер лорда Томаса. Но сейчас там никого не было, и мужчина, выглядящий гораздо старше своих лет, не обратил на этот шум ни малейшего внимания.

Он к нему привык.

Сейчас он заботился о том, чтобы его галстук был завязан безупречно. И чтобы костюм сидел как надо. У него были мысли о том, что, возможно, стоило бы надеть парадную военную форму. Но его затошнило еще до того, как он взглянул на нее, безучастно висящую в глубине шкафа. Она даже пахла тошнотворно.

Иногда Тому казалось, что он и сам попахивал. Нельзя было пахнуть иначе, если ты много дней провел в окопах, зарос грязью и обовшивел, точно последний бродяга. Пропитался запахами пота, пороха, крови, страха и ненависти. Как потом не отмывайся, каким одеколоном не душись – пахнуть ты все-таки будешь. Незримо, эфемерно. Но люди будут это ощущать, как животные ощущают опасность, или некую инакость присутствующего среди них чужака, и инстинктивно сторонятся его. Деревенских жителей останавливало только то, что этот чужак – давно известный и любимый ими лорд Томас. Которого они все знают еще с тех пор, как он карапузом расшибал коленки на пороге деревенской лавки, куда бегал за тянучками.

С того времени, как он вернулся с войны, прошло несколько лет. В деревне почти смирились с тем фактом, что их лорд стал замкнутым и странным. Ходили самые разные слухи. Что он сошел с ума после газовой атаки, или, что его страшно изуродовала война, вот он и боится показаться на глаза честным людям. Кое-кто выдумывал откровенно глупые байки, овеянные ореолом романтичности, мол, с войны лорд привез красивую пленную немку, вот и сидит там с ней, потому как стыда не оберешься.

И в итоге все эти слухи врали. Война в какой-то степени была к нему и милосердна, и насмешлива. Он не погиб в мясорубке на Сомме, не умер, выкашливая свои легкие, как многие его товарищи после газовой атаки. Не схлопотал штык в сердце, не умер в госпитале от дизентерии, не сгорел в лихорадке испанки, прокатившейся по миру, забравшей с собой множество жизней.

Он выжил. Болело только сломанное колено, особенно в плохую погоду. Он прихрамывал и использовал трость теперь не для солидности, а для дополнительной опоры. Но он умирал, медленно и неотвратимо.

Не осталось никого из тех, кого он знал и любил. Вернуться в пустой дом, превращенный на время войны в госпиталь, и не найти утешения в объятиях матери, смехе и шутках сестер, крепкой руке отца – это было хуже штыка под ребро. Стоять на семейном кладбище и видеть имена, выбитые на надгробиях и понимать, что там забыли еще одно – для него, для Томаса. Вот тогда он и оценил все прискорбие своего положения, обреченной на одиночество жизни.

Когда Том закончил со сборами, из зеркала на него взглянул мужчина лет двадцати с небольшим, с глазами уставшего от жизни древнего старика. Волосы кое-где были тронуты сединой и убраны в небольшой хвостик на затылке, темная, траурная одежда делала его похожим на кладбищенского ворона.

Спустившись вниз, на кухню, Том обнаружил только что вскипевший чайник, жестяную коробку с чаем и чашку, дожидающуюся его. Дом всегда знал, чего именно хочется Тому сейчас. Иногда его поджидал плотный завтрак, иногда, как сегодня – только чашка бодрящего, ароматного чая. Когда тот заварился и настоялся, Том взял чашку и вышел вместе с ней на крыльцо задней двери. Гравийную дорожку замело сухими листьями, шелестящими под порывами ветра. Пасмурное небо растягивало, облака неохотно расползались, выпуская солнечные лучи, холодные и прозрачные, безуспешно пытающиеся согреть промерзшую землю.