Кедря и Карась

Молодой офицер, или как принято говорить в войсках, — «гусь» — явление до чрезвычайности забавное.

Юноша, в самую пору свою, когда радостно оттого, что и ус черен, и плечо упруго, одевает вдруг китель с лейтенантскими погонами.

Позади пять лет казармы — лет самой лучшей поры, которые можно было бы употребить в наше мирное время совсем по-иному весело, вольно, радостно. Пять лет казармы, солдатская шинель, разве что с курсантским галуном на погоне, солдатская жратва, всюду строем и все по команде.

Но вот училище окончено, и гибкий станом новоиспеченный лейтенант вступает в свою первую офицерскую должность. Он рад жизни и всему окружающему пространству, как молодая собака, выпущенная погожим днем погулять после долгого домашнего ареста.

Он идет упругой походкой сильного, здорового человека. Скрипит и пахнет новой кожгалантереей офицерская портупея, звенят подковки хромовых сапог. Короткие волосы обильно вспрыснуты одеколоном, а поверх шевелюры — роскошная фурага, про которую так и хочется сказать: «- муха не сидела».

Он идет и поет.

Он идет лишь потому, что бежать не приличествует чину, а то бы побежал вприпрыжку от радости.

Он юн и агрессивен. Он красив и умел. Он военный, и этим уже многое сказано. Он специально выбрал форму одежды для строя сапоги и портупею, хотя теперь, в статусе офицера он волен, ходить в брюках на выпуск, ботинках и рубашке. Но он знает, что сапоги и бриджи подчеркивают длину ног, а портупея особенно стройнит.

Уже потом, через год, а то и через два, когда эта игра начнет надоедать, в его голосе появится ирония и вместо: «Товарищ рядовой, ко мне!» он будет, устало молвить: «Эй, военный, иди сюда дорогой».

Уже потом, когда портупея потеряет первозданный блеск, и от штабных сидений на пояснице станут отрастать салы с мясами, он полюбит брюки с ботинками и рубашки навыпуск.

Но сейчас он полон желания быть красивым, звонким, тонким и блестящим.

Он заслужил это право пятью годами лишений.

Он заслужил, он старается, и видит Бог, у него это получается.

Но как по-иному и как забавно происходит все это с гусямидвухгодичниками!

Кадровые в основном не любят двухгодичников. Двухгодичник не выстрадал права на офицерские погоны, он не хлебал пять лет курсантской каши — он, по мнению кадрового офицера, неоправданный баловень судьбы и государства.

В разговорах между собой, кадровые называют вольноопределяющихся «двухгадишниками», подразумевая тот смысл, что пришли в армию на два года, нагадили и ушли.

Действительно, за что его двухгодичника любить? То, что профессионалу-кадровику дается потом, кровью и годами лишений, любителю-выскочке, для которого служба в армии не профессия, а лишь короткое веселое приключение, дается на знаменитом блюдечке с голубой каемочкой.

Особенно раздражает порою даже приводит в бешенство, порядок присвоения «этим карасям» очередных званий. Двухгодичник полтора года ничего не делает, только гадит, да водку пьет, а ему бац, и старшего лейтенанта присвоили. Да за эту звезду кадровому три года на взводе рылом землю пахать. Вот ведь несправедливость какая! Ходят эти двухгодичники, нос кверху, старших не уважают и на все им наплевать — лишь бы до дембеля дотянуть как-нибудь.

И действительно, «студент», в отличие от кадрового, лишен необходимости лебезить перед начальством. Что бы там ни случилось, у него одна перспектива — дембель.

Но, прежде всего, гусь-двухгодичник смешон. Гусь-двухгодичник — это карикатура, это мультфильм «Ну, погоди!» и книга «Двенадцать стульев» вместе взятые. Начнем с того, что это просто ряженый в чужое и поставленный не на свое место человек.

Нелепость военной формы на гражданском — это еще полбеды, самый смех, вся комичность ситуации в том, что этот ряженый военный вместо того, чтобы вести себя тихо и скромно, порою пытается изобразить из себя гвардейского удальца — поручика Ржевского, лихого командира и отчаянного повесу.

Вот идет он — герой срочной и действительной служб. Спина сутулая, брюхо (пять лет в пивном баре прошли не даром) — торчком впереди. В отличие от кадрового гуся, гусь-двухгодичник сразу оценивает достоинство повседневной формы «не для строя», то есть ботинок и брюк на выпуск.

Ему ведь бриджи в ателье не подгоняли, ему на складе пьяный прапорщик выдавал, ну и конечно размер попутал. Теперь в этих, с позволения сказать, галифе и без того толстый двухгодичный зад выглядит просто вызывающе омерзительным. Из-за жирной талии и толстого зада, «этого выскочку» часто со спины принимают теперь за крупное начальство, и если приходится обгонять, кадровые переходят на строевой шаг и козыряют, кося взгляд на незнакомого старшего офицера, однако, разглядев лейтенантские звезды, тут же плюются.

Итак, он начисто лишен выправки и одет как чучело, но это далеко не все пороки офицера-любителя. Послушали бы вы, как он командует своим бедным взводом, а то и того чище — ротой или батальоном, когда ему случается быть дежурным.