Казак Давлет

*

Когда я был казаком Давлетом, я жил на юге России, убивал людей и сам много раз подвергался смертельной опасности. В Санкт-Петербурге мне пришлось быть детским писателем, и южные мои привычки на хладном Севере давали себя знать.

Однажды я схватил за горло щекастого партийного чиновника, и это белое горло было таким податливым, что я еле сдержался, чтобы до конца не удушить канцелярскую крысу.

Потом, когда меня выдворили из России, я оказался в Нью-Йорке, и там на

Бродвее ко мне средь бела дня пристал африканец-нищий в белой дубленке, такой же верзила, как и я, и мне пришлось стукнуть его, вложив в удар всю свою силу. При этом я высказался вслух, что у меня никогда не бы-ло такой роскошной дубленки, как у этого уличного побирушки. В ответ на это дружок нищего, тоже цветной, которого я и не заметил, воткнул мне в брюхо длинный грязный нож. И тут моя жизнь детского писателя закончилась, а негритосы убежали, смеясь и оборачиваясь на ходу, и тот, которого я ударил, вытирал рукою окровавленный рот.

Конечно, я был пьян, иначе бы я африканца и не тронул и славная дет-вора разных стран заполучила бы от меня еще несколько милых книжек. Но начались мои новые скитания по земле, все по той же земле, на которой мне предстоит появляться снова и снова – потому что я убивал людей, когда был казаком

Давлетом, и меня после смерти никуда больше не принимают, нигде в другом мире не ждут.

В Лиссабон на всемирную литературную конференцию приехало много писателей из разных стран, и российскую литературу представляли два полуеврея, армянин и какой-то кореец. Но я с ними хотел говорить на милом мне русском языке, звучным и вкусным петербургским выговором, и я приходил к ним в их помпезные номера гостиницы “Ритц”, куда нас поселили, писателей со всего света, и поначалу не пил ни капли. На третий же день я опустошил весь мини-бар у себя в номере, затем пошел к корейцу, который оказался непьющим, выдул весь алкоголь из его мини-бара и закончил тем же самым в номере армянина. Я им показал славный аттракцион, сливая в один большой бокал виски, джин, водку и все это вместе выпивая за один прием.

После всего мне захотелось дать восемьдесят долларов корейцу, но он горделиво и нервно отказывался, так и не взял у меня денег, зато армянин, кажется, не отказался. Меня устроители конференции решили отправить назад в

Нью-Йорк, отвезли в лиссабонский аэропорт, но на самолет я почему-то не попал и на другое утро очнулся вновь в своем номере в “Ритце”.

Я решительно не помнил, каким образом меня привезли назад из аэропорта, как не помнил и о том, когда и при каких обстоятельствах попал когда-то с юга

России в холодный Петербург. Я был в номере совершенно один, но об этом-то ясно помнил: что всегда, кем бы я ни был и где бы ни был, всегда был один и, просыпаясь по утрам, с горечью и великим отвращением предощущал новую, уже скорую, очередную свою погибель. Меня обязательно должны были отправить в следующее путешествие посредством насильственной смерти.

Итак, эта скотина негр в белой дубленке, нищенствующий наглец, ясно предвиделся мне в то утро, и я не поехал на заседание этого дня конферен-ции, которая проходила в старинном дворце где-то на горе, откуда открывал-ся широкий простор с видом на Лиссабон в красных черепичных крышах… Я пошел гулять по улицам португальской столицы.

Значит, он не поехал на заседание, а отправился гулять по крутым изогнутым улицам Лиссабона. Огромного роста, широко распахнутый в плечах, с массивной темной головою как бы чугунного литья, но с робким детским взглядом своих карих казацких глаз, он вызывал изумление у встречных, и многие, пройдя мимо, оглядывались вслед ему. У него был аккуратно по-американски выстриженный затылок.

Ах как грустно мне смотреть на унылую, неуверенную фигуру, оди-нокое тело иностранца, бредущего по незнакомым дебрям чужого города сквозь иноземную толпу с их непонятными взглядами и движениями! Ка-кие-то мелкие темноглазые девушки, возглавляемые монахиней, испуганно шарахнулись в сторону и обошли меня, словно им было ведомо, что я ка-зак Давлет из русских степей, зарубивший саблей множество турок и крымских татар. И многие другие прохожие посматривали на него с опаской.

Эта встреча произошла на какой-то круглой площади, обстроенной старинными домами, украшенными заплесневелыми ампирными завитуш-ками. Посреди площади находился обсохший фонтан с голыми купидонами, которые также были покрыты пятнами плесени, как темной паршой. Ка-кая-то женщина сидела на камнях фонтанного парапета, вольно раскинув по ним свою широкую юбку мутно-зеленого цвета.

Я подошел, сел рядом, вынул сигареты, закурил, а потом произнес по-русски, неспешно разглядывая незнакомку:

– Я детский писатель, хороший детский писатель. Дети любят мои книжки, меня не надо бояться.