Кассандра пила массандру

Настасья Кирилловна, в отличие от прочих, звонила исключительно приятно. Она не жаловалась на здоровье и на прочие неурядицы, она напоминала о себе лишь в том случае, когда у нее была припасена лакомая история. Или гениальная догадка, которую она могла подать с изысканной драматургией. Впрочем, любая горстка житейской шелухи служила ей прекрасным материалом для словесного трамплина, и потому Настасья Кирилловна всегда была готова пойти в атаку. Особенно когда столь неожиданно расцвела Doritis pulcherrima[1], которую она по-свойски называла Пульхерия. Жемчужина ее домашних кущей! Бывали моменты, когда Настасья Кирилловна собой гордилась и была не в силах сдерживать себя узами скромности и терпения. В один из таких моментов она и решилась позвонить человеку, дружбой с которым дорожила трепетно и обреченно. Люди думают, что женщине, помешанной на комнатных растениях, никто не нужен. Тем более у нее и так есть семья. Незаслуженная роскошь! А тут еще мужчина, и он даже немного моложе — зачем он ей?

Чтобы размышлять и говорить, размышлять и говорить… Да, это роскошь, но доступная и безнаказанная, поэтому завидуйте на здоровье. А смущение о возрасте, об этой ничтожной разнице — патриархальная вишенка на торте.

Василий чувствовал себя здесь неловко. И правда — кто он для нее? У нее муж, взрослая дочь, у нее баклажаны сорта «Офелия» никак не расцветут… Но они с Кирилловной познакомились при неразрывных обстоятельствах. Ведь тот сюжет не закончен, преступление не раскрыто. Очень давнее преступление. Убийцу никто никогда не искал, смерть сочли ненасильственной. Некоторые люди в досужих тихих разговорах высказывали иные мнения, но они так и осели в памяти боязливыми намеками, неуместной конспирологией, а потом и вовсе выветрились. Да и самих людей теперь не вспомнить. Осталось два последних адепта теории заговора — Василий Субботин и Настасья Кирилловна Кадочникова. Оба знали Леню Сабашникова, но в непересекающихся орбитах, и познакомились много позже его ухода. Произошло это на поминках, в первые годы после Лениной смерти представлявших собой многолюдную бурлящую вечеринку, на которой Василий чувствовал себя неуместно — по неприближенности своей к скорбящим. Настасья Кирилловна чувствовала себя схоже, но до поры до времени Вася об этом не догадывался, да и видел ее раза два до того, как они, по сути, предстали друг перед другом. Случилось так, что однажды на день памяти в назначенный час пришли только они двое. Постояли у могилки, подождали прочих. Отчего ж не подождать — день теплый, майский, цветущий… У Настасьи предусмотрительно нашелся легкий поминально-кладбищенский набор — дешевое вино из пакета и пирожки с яблоками. У Василия не нашлось ничего — он привык оплачивать посиделки в кафе… Вот так они и подружились, если это можно назвать дружбой. Впрочем, по нашим временам хорошо уже само присутствие той стихии связующих нитей, для которой никак не решишься подыскать название.

Помнится, в тот день они разговорились о… легкой жизни. Странная тема для этого места, но, быть может, как раз тут она и имела смысл. А если вспомнить Леньку — то в самый раз. Легкость была его главным ориентиром. Любое дело, даже сакраментально неподъемное, должно содержать в себе этап спонтанной эйфории, чувство принимающих объятий фортуны, короткую вспышку на подкорке — «все получится»! И вот именно это мгновенное озарение — знак того креста, который стоит тащить на хребте хоть всю жизнь! Священное чувство просвета сквозь треснувшую скорлупу — вот он, принцип Сабашникова… У Настасьи Кирилловны накатили короткие слезы при воспоминании — видно, принцип для нее тоже много значил.

С тех пор они с Василием начали перезваниваться, точнее, звонила она — а он охотно играл вторую скрипку. И правда, зачем проявлять инициативу и вторгаться в семью, мало ли чего муж подумает. Но Кирилловна быстро нашла Василию зримое и насущное применение в качестве самостийного компьютерного умельца. С этого момента новый визави был вхож в ее дом в уважаемом любым мужем статусе. Василия это и смущало, и забавляло. Кстати, супруга Настасьи Кирилловны он пока так ни разу и не видел. Его зовут Илья. Жена — почти героиня Достоевского, муженек с библейским именем — неплохая завязка сюжета…

— Василиус! Ты когда-нибудь думал пристально об Эмме?