Карусель

Моя мать стояла посреди своей уютной гостиной, залитой сентябрьским солнцем, и восклицала: «Пруденс, ты, должно быть, сошла с ума!»

У нее был такой вид, словно она вот-вот заплачет, но я знала, что она этого не сделает, потому что слезы испортят ее безупречный макияж, рот искривится, лицо опухнет и его черты исказятся. Как ни выводи ее из себя, она не заплачет. Собственная внешность заботила ее больше всего на свете, и сейчас она стояла напротив меня по ту сторону каминного коврика, облаченная в безупречный малиновый костюм и белую шелковую блузку, с золотыми кольцами серег, очаровательным браслетом и копной вьющихся волос, посеребренных сединой.

Все же она старалась сдерживать разрывавшие ее чувства: гнев, материнскую заботу и, самое главное, разочарование. Мне было ее очень жаль.

— Да ладно, мама, это не конец света! — ответила я. Но, произнося эти слова, я ощутила, как неубедительно они звучат.

— Впервые в жизни у тебя завязались отношения с по-настоящему достойным мужчиной…

— Мама, дорогая, «достойный» — это ужасно старомодное слово…

— Обаятельный, надежный, у него прекрасная работа, и он из хорошей семьи. Тебе уже двадцать три, пора остепениться, выйти замуж и обзавестись собственным домом и детьми.

— Мама, он вовсе не предлагал мне выйти за него замуж.

— Конечно, не предлагал. Он хочет сделать это как положено: привести тебя в свой дом, представить матери. В этом нет ничего плохого. Он, несомненно, рассуждает именно так. Если бы ты увидела вас со стороны, то поняла, что он от тебя без ума.

— Найджел вряд ли способен сходить с ума от чего бы то ни было.

— Честно говоря, Пруденс, я не понимаю, чего ты хочешь.

— Да ничего я не хочу. — Этот разговор происходил между нами уже столько раз, что я знала свою роль дословно, так, словно специально сидела и заучивала ее наизусть. — У меня есть все, что мне нужно. Работа, которую я люблю, своя маленькая квартира…

— Твою полуподвальную комнату вряд ли можно назвать квартирой.

— И я пока не чувствую желания остепеняться.

— Тебе двадцать три. Мне было девятнадцать, когда я вышла замуж.

Я едва не добавила: «и развелась шесть лет спустя». Но как бы ни раздражала вас моя мать, ей нельзя сказать таких слов. Я знала, что у нее железная воля, и внутри она — кремень, ей почти всегда удавалось жить так, как она считала нужным, но при всем том в ней была трогательная уязвимость: хрупкая фигура, огромные голубые глаза и безупречная женственность не допускали грубых слов в ее адрес.

Поэтому я закрыла рот, не успев ничего произнести, и взглянула на нее без всякой надежды. Она в ответ глянула на меня с упреком, но не упрекнула, и я, возможно, в тысячный раз поняла, почему мой отец потерял голову в тот момент, когда их взгляды встретились. Они поженились, потому что она была совершенно неотразима, а он был именно того типа мужчина, которого она искала с тех самых пор, как впервые осознала, что на свете существуют отношения противоположных полов.

Моего отца зовут Хью Шеклтон. В то время он работал в Лондоне в одном из коммерческих банков Сити и его образ жизни был респектабельным, а будущее — блестящим. Однако на самом деле он был не в своей стихии. Шеклтоны происходили из Нортумберленда, и мой отец вырос там на ферме Уиндиэдж, в местах, где пастбища спускались вниз к холодному Северному морю, а штормовые ветры дули от самого Урала. Мой отец всегда любил сельскую природу и тосковал по ней. Когда он женился на моей матери, фермой управлял его старший брат, но к тому времени как мне исполнилось пять лет, он трагически погиб на охоте. Мой отец поехал в Нортумберленд на похороны. Его не было пять дней, и он вернулся уже с готовым решением. Он сказал моей матери, что намерен уволиться, продать дом в Лондоне и вернуться в Уиндиэдж.

Он собирался стать фермером.

Ссоры, споры, слезы и взаимные упреки, последовавшие за этим заявлением, стали для меня первыми по-настоящему неприятными воспоминаниями. Мать всеми силами пыталась заставить отца изменить свое решение, но он был непоколебим. Тогда она прибегла к последнему средству. Если он возвращается в Нортумберленд, он возвращается туда один. К ее удивлению, он так и поступил. Возможно, он надеялся, что она последует за ним, но она не уступала в упрямстве. Через год они развелись. Дом на Полтон-сквер был продан, и моя мать переехала в новый особняк поскромнее поблизости от Парсонз-Грин. Разумеется, я оставалась с ней, но каждый год на пару недель отправлялась в Нортумберленд, чтобы не терять связь с отцом. Спустя некоторое время он снова женился на застенчивой девушке с лошадиным лицом. Ее твидовые юбки всегда были немного затерты, а ясного веснушчатого лица никогда не касалась пуховка с пудрой. Они были очень счастливы. Они и теперь счастливы. И я этому рада.