Каратила - третий раунд

Андрей Поповский

КАРАТИЛА – третий раунд.

Москва, Внуково, август 1994 года

Небольшая четырехместная камера Внуковского ИВС была оборудована

двумя двухъярусными стальными шконками, стоявшими у противоположных стен

– прямо друг напротив друга. Тоненькая струйка холодной воды, чуть слышно

дребезжа, бежала из древнего крана с одиноким обломанным вентилем в сильно

ободранную жестяную эмалированную раковину, слив из которой шел прямо в

отхожее место, разместившееся за невысокой, приблизительно по грудь,

кирпичной перегородкой у самой двери. Из маленького квадратного окошка,

наглухо заваренного стальным листом, со множеством хаотично просверленных в

нем мелких круглых отверстий, откуда-то с воли тонкими косыми лучами едва-едва

пробивался дневной свет. Робкие лучики полуденного солнца наискось

пронизывали полумрак, по пути выхватывая легкие пылинки, хаотично

кружащиеся в спертом и смрадном воздухе закрытого тесного помещения, и

ложились на темный бетонный пол, образуя на нем причудливое переплетение

света и тьмы. Над толстой, обитой листовым железом дверью c непременными

кормушкой для арестантов и глазком для контролеров, у самого потолка одиноко

горела тусклая сороковаттная лампочка, наглухо закрытая толстым проволочным

плафоном, а вечно сырые серые стены, покрытые грубой бетонной шубой,

навевали дикую тоску.

На небольшом свободном пятачке камеры, светловолосый, высокий,

мускулистый парень, на котором из одежды были только черные трусы-боксеры и

легкие тапочки на ногах, весь мокрый от пота, как заведенный нарабатывал на

воображаемом противнике одну и ту же боевую связку. Резкий удар ладонью в

пах, рывок обеими руками за голову с мощным ударом коленом в лицо –

пригибание головы противника и следом, жесткий добивающий удар основанием

кулака в затылок. По всей видимости, он так занимался уже давно, но его дыхание

оставалось ровным и спокойным, а каждое движение было выверено до мелочей.

Все его гибкое и сильное тело двигалось в едином слаженном ритме, так что,

глядя на это со стороны, можно было подумать, что в тесном пространстве

камеры работает какой-то диковинный промышленный робот или киборг,

монотонно, раз за разом, повторяющий одну и туже комбинацию движений. Лишь

крупные капли пота, время от времени, срывавшиеся с его блестящего и

перевитого тугими жгутами мышц тела, давали понять постороннему

наблюдателю, что это все же не киборг, а живой человек.

На нижней шконке, аккуратно застеленной черным мохнатым одеялом, с

изображеным на нем выходящим из зарослей тигром, лениво перекидывались в

карты двое его сокамерников. Карты были не какими-нибудь кустарными

самоделками склеенными из листов резаной газетной бумаги и жеванного

хлебного мякиша, нет – это были самые настоящие игральные карты фабричного

изготовления.

Ближе к двери сидел Ганс – профессиональный вор-карманник, буквально

еще недавно промышлявший в аэропорту. Он по-глупому сгорел всего пару дней

назад. Заранее вычислив жертву в толпе отлетающих пассажиров, Ганс аккуратно

пристроился к толстой тетке, стоявшей в длиннющей очереди на регистрацию.

Окинув окружающее пространство цепким натренированным взглядом и не

почувствовав никакой опасности, он отточеной как бритва монетой разрезал

дамскую сумочку, висевшую у той на плече. Затем, еще раз бросив пару быстрых,

как молнии, взглядов по сторонам, и перекрыв корпусом обзор, он своими

длинными и ловкими пальцами аккуратно, на ощупь, успешно выудил из сумочки

дорогой черный кошелек из мягкой кожи… и был тут же взят с поличным двумя

дюжими оперативниками, незаметно пасшими его самого начала. Резкий выкрик

– Стоять на месте! Милиция!

Заставил душу Ганса опуститься в пятки. Оперативники уголовного розыска

в этот день проводили свою операцию без согласования с местными

миллиционерами, за соответствующую мзду закрывавшими глаза на шалости

Ганса и нескольких его собратьев по профессии, и поэтому, предупредить

карманников об опасности было некому.

Тетка, узрев как двое дюжих мужиков в белых рубашках с короткими

рукавами заломили руки за спину пристроившемуся к ней сзади «студентика»,

поначалу было попыталась вступиться за «бедного мальчика», но, увидев свой

кошелек, валявшийся на полу и нащупав порез в своей дорогой сумочке, она резко

поменяла свое мнение о происходящем, заорав на весь зал «Люди! Да что же это

такое делается то, а?!! Караул ограбили!».

Так Ганс и оказался там, где он находился в настоящее время. На допросах

он преимущественно молчал, меланхолично ковыряя холеным ногтем стол

допрашивающего его опера так, чтобы тот не видел. Выпутаться без потерь из