Канатоходец. Записки городского сумасшедшего

В предлагаемом вашему вниманию романе имеется целый ряд недоговоренностей, некоторые из них мы сочли необходимым уточнить. Главный его герой, писатель, ссылается, не упоминая названия, на свою первую книгу, играющую между тем важную роль. Это роман «В концертном исполнении». Есть в тексте и смысловые отсылки к другим его произведениям, таким, как «Принцип неопределенности» и «Год бродячей собаки», упоминаем их для полноты картины.

Но, как ни странно это звучит, важно другое. Книги существуют, их можно купить, а значит… Впрочем, не будем забегать вперед. Вспомните эти слова, перевернув последнюю страницу романа «Канатоходец», и в судьбе его главного героя вам откроется нечто новое.

Издатель

— Я не сумасшедший, это было бы слишком просто!

Михаил пожал плечами. Да и что он мог на это сказать? Жизнь мою представлял весьма относительно и особой гордости от давнего нашего знакомства, скорее всего, не испытывал. Писатель? Имя на слуху? Ну и славненько! Мало ли таких, кто зарабатывает себе на хлеб, царапая пером по бумаге. С рассказом меня не торопил, посматривал с прищуром, изучающе. Я был ему благодарен. Старый друг, у кого своих проблем — лопатой не разгрести, согласился, стоило позвонить, встретиться. Правда, прошу я его о чем-либо нечасто, а вообще говоря, никогда ни о чем не прощу. Пригласил поужинать в закрытом клубе, где членствовал, поговорить за рюмкой чаю, а заодно уж сгонять, как бывало, партийку в шахматы.

А может случиться и так, что в моем голосе прозвучало нечто такое, что его насторожило. Клиническим неврастеником я еще не стал — все, как говорится, впереди, — но допускаю, что эмоции могли меня выдать. Факт прискорбный, однако приходится его признать. Законченный несколько месяцев назад роман не стал для меня прогулкой под зонтиком, выжал, как лимон. Просматривая готовый текст, я, к своему удивлению, заметил, что тот изобилует деталями моей собственной жизни. Дело известное, каждый писатель в той или иной мере пишет про себя и из себя, только больно уж мой герой на меня смахивал. И ладно, если бы привычками и наружностью, но и чем-то неуловимым, что отличает людей друг от друга. Ощущением себя в этом мире. Впрочем, обратное было бы удивительно. Когда каждый Божий день в течение двух с половиной лет живешь его жизнью, трудно отгородиться от человека, чью судьбу на себя примерил.

Но хуже было другое; поставив последнюю точку, я обнаружил себя в пустоте. Стоило закончить очередной роман, такое случалось и раньше. Терпимая до поры до времени бессмысленность бытия перехлестывала через край, и меня начинало выворачивать наизнанку. Бремя быть человеком, а главное принадлежать к человечеству, становилось невыносимым, суетностью своею оно доставало меня до кишок. Колбасило так, что свету белому был не рад. Единственным лекарством от накинувшей на шею удавку хандры была работа над новой вещью… тут-то на этот раз западня и поджидала. Шли, вытягивая нервы, недели, а ничего стоящего на истощенный поисками сюжетов ум не приходило. Можно было не спать ночами, и я не спал, пить горькую, и я пил — все напрасно. Пока где-то там, на небесах, не придут в движение шестеренки судьбы, идея, которой зажжешься, тебя не посетит.

Другу моему Мишке эти страдания было не объяснить. Сидеть бок о бок на горшках нам не довелось, сдружились в последних классах нашей на редкость средней школы. Дружбу пронесли через годы, хотя нести ее, порой, приходилось поодиночке. Ничего необычного в этом не было. Пока я зарабатывал имя в области, называвшейся когда-то литературой, он успел бросить аспирантуру и сделать карьеру в бизнесе, которой могли бы позавидовать многие. Ничего не крал, в приватизационных аукционах не участвовал и вообще был, по возможности, далек от власти, а компанию выстроил и наезды на нее отбивал успешно. Судить об этом я мог исходя из того немногого, что знал от людей и из его собственных слов, впрочем, весьма скупых. О делах своих Мишаня не распространялся, что и правильно, поскольку щелкать в России клювом — себе вредить.