Калина для Светозара

Любезная моя Есения Андроновна!

Невзирая на то, что в прошлом письме вы изволили вылить на меня ушат бранных слов, продолжаю питать к вам нижайшее почтение, желаю вам и дочурке моей Калине всего самого наилучшего и жду ответа на животрепещущий вопрос: приедет ли Калина ко мне в гости после окончания университета? И я, и моя супруга, так и не вытеснившая ваш светлый образ из моего сердца, ждем Калинушку с нетерпением и будем рады познакомить ее с самыми завидными женихами-волками, которые найдутся в Поларской Рыбной Республике. Ежели, конечно, Калинушка снизойдет до общения с белошкурыми солдафонами. А ежели не снизойдет, мы найдем ей другие развлечения — у нас тут и музеи имеются, и театр, в котором она наверняка обхохочется, увидев медвежий балет, да хоть на нефтяную платформу можно слетать на вертолете, коли будет на то желание.

Давеча мы разговаривали с Калинушкой по телефону, и она сказала, что отправится в такую даль, только заручившись материнским благословением. То есть, любезная моя Есения Андроновна, всё упирается в вашу позицию, а вы изволите молчать, как прошлогодняя селедка в леднике, а когда я вам звоню, швыряете трубку. Жду от вас положительного ответа, а не гадостей, которые вы щедро изливаете на бумагу, пользуясь моей мягкотелостью и любовью к чтению.

С уважением и наилучшими пожеланиями. Ваш бывший супруг Васенька.

Еще в сопливом детстве Светозар понял, что деление на «своих» и «чужих» важнее, чем деление на людей и оборотней. В их городишке Ромашке, едва-едва набравшем двенадцать тысяч жителей, чтобы избавиться от клейма сельского поселения, огромным уважением пользовался человек-мельник — к нему свозили зерно с половины воеводства, зная, что мука будет отменной. Вторым по значимости был пекарь-шакал — хлеб и пироги сметали с прилавков, хвалили и просили еще. У него и только у него заказывали свадебные караваи с птичками, со всех окрестных городков и деревень приезжали. И волки, и лисы уверяли друг друга, что иначе семейная жизнь не сладится — такая вот традиция образовалась.

И человек, и шакал были приезжими, пришлыми — а гляди-ка, стали важнее исконных жителей. Они стали, а кто-то и за два поколения не прижился. Чужих не принимали в городскую стаю, не звали на праздничные охоты, никогда не одаряли едой. Волки и лисы чужаков игнорировали, а двуногие злословили от души, осуждали, презрительно фыркали.

Дом Светозаровых родителей стоял почти на околице. До центра надо было почти полчаса идти, улицы в Ромашке славились длиной из-за огромных дворов. Город заканчивался домом наискось, на другой стороне — крепким кирпичным строением, окруженным калиновым садом. Хозяйка дома и сада, Поэтесса Есения, была чужой, хотя родилась в Ромашке. И дочка ее, Калина, тоже была чужой, хотя тоже тут родилась.

Родители Поэтессы, северные волки, переехали в Ромашку, когда Светозара еще и в проекте не было. Матушка Светозара говорила, что Поэтесса тронутая, потому что северянка ее поздно родила, когда уже не рожать надо, а внуков нянчить.

Не сказать, чтобы Поэтессу и Калину часто обсуждали — у матушки других поводов для сплетен хватало — но кое-что Светозар запомнил. Родители в Поэтессе души не чаяли, в детстве баловали, привозили из города дорогие игрушки, постоянно покупали книги. Это матушка знала хорошо, они с Поэтессой вместе в школе учились, поэтому в воспоминаниях нет-нет, да прорывалась давняя зависть: «Всё у нее было, всё ей одной, а мы тряпочного зайца на троих делили».

Северяне соседей в дом не приглашали, и сами ни к кому в гости не напрашивались. Поэтесса ходила в школу, ни с кем не дружила, но тем, кто ее пытался обидеть, спуску не давала — крупная была, злая на лапах, пряталась под густой белой шкурой, которую не прокусишь.

После школы матушка пошла работать стряпухой в тракторную бригаду, а Поэтессу отправили учиться в университет, на какую-то филологию. Северяне хотели, чтобы она нашла достойное место в жизни — как будто в Ромашке мест не хватало.

По мнению матушки, Поэтесса чокнулась от вседозволенности и излишних знаний. Вроде бы, в университете выучилась — хотя диплома никто не видел, может быть, и врала — а потом ушла в загул. Наезжала иногда к родителям, отъедалась, отсыпалась, а потом снова уматывала — то ли в главный город воеводства, то ли в столицу. Все были уверены, что там она ведет богемный образ жизни, а старухи предрекали, что добром это не кончится. Так оно и вышло.