Кал-центр

Я люблю свою работу.

Я приду сюда в субботу.

И конечно в воскресенье.

Здесь я встречу день рожденья,

Новый год, восьмое марта!

Ночевать здесь буду завтра!

Если я не заболею,

Не сорвусь, не озверею,

Здесь я встречу все рассветы,

Все закаты и приветы.

От работы дохнут кони,

Ну а я бессмертный пони.

Народное творчество.

– Дёнь! Не опоздаешь? – крикнула мама из кухни.

– Нет. Два часа еще. Успею, – буркнул я, не задумываясь, услышит мама или нет. Куда сильнее меня беспокоил внешний вид, о чем говорили разбросанные на кровати футболки, поло, рубашки и пара парадных брюк. Несмотря на десяток собеседований, я все еще волновался, как в первый раз, когда пришел устраиваться на овощебазу после школы. С тех пор прошло десять лет, а я по-прежнему волновался и ничего не мог с этим поделать.

Мой опыт работы можно описать в двух предложениях. И пусть мама частенько говорила, что у меня талант к сочинениям, я все равно бы не смог выдавить из себя больше двух предложений. Овощебаза, после которой у меня осталась запись в трудовой и характеристика на грязном листке бумаги, выданная Равилем – начальником цеха. «Дана Динису Питровскому, зарекамендававшему себя как хароший роботник»… Да, грамотностью Равиль никогда не отличался, а я, чуть подумав, бумажку решил оставить, как ценный артефакт. Первая официальная работа, как-никак. Потом пошло проще: прокат, пара скупок и контора по продаже компьютеров, которая неожиданно пошла по миру и заставила меня искать новую работу.

Поначалу я позволял себе выделываться, рассматривая вакансии с хорошей зарплатой, а потом пришлось снижать планку, как только стали заканчиваться накопления. Возвращаться в скупки не хотелось. Постоянные посетители из числа местных алкашей, наркоманов и цыган напрочь отбивали охоту вновь окунаться в это дерьмо. Да и мысли о том, что пора бы как-то расти, тоже начали посещать мою голову. Всё-таки в двадцать семь жить с мамой – такое себе. Вот я и выделывался, пытаясь найти что-то получше.

Но деньги заканчивались, кредиты, взятые на лечение мамы, требовали оплаты, еще и Шершень – мой старенький бульдог, стал себя неважно чувствовать, из-за чего его приходилось три раза в неделю возить в ветеринарную клинику на уколы. После уколов Шершень спал спокойно, вот только я долго ворочался в кровати, гадая, как и на что жить, под аккомпанемент бульдожьего трескучего пердежа.

Если мама говорила, что у меня талант писать, то настоящим талантом было другое. Я мог продать все, что угодно. И свое умение начал шлифовать еще в далеком детстве, когда втихаря от отца потрошил его немецкие порножурналы и продавал страницы с голыми бабами одноклассникам и друзьям со двора. Полученные деньги откладывал, а потом покупал себе с них то, чего не мог допроситься у родителей. Кассеты на плеер, книжки и сладости. Но отец все же спалил, что журналы непонятным образом худеют и, выловив меня, заставил признаться. На удивление, никакого наказания не последовало. Отец, поняв, что я воровал страницы на перепродажу, только хмыкнул и покачал головой. Стабильный финансовый ручеек пересох, журналы перепрятали в отцовский сейф к охотничьему ружью, и я начал искать другие варианты заработка, потому что организм, измученный шоколадками, картриджами для «Денди» и лимонадом «Колокольчик», требовал прежней дозы. Проведя пару бессонных ночей над тетрадкой, куда записывал мысли, я набросал несколько новых идей.

*****

– Лёнь. Дело есть, – коротко бросил я, перехватив в школе своего друга Лёньку Зульштейна. Лёнька, вытащив палец из носа, передумал есть козявку и вопросительно уставился на меня. – У тебя видаки пишущие?

– Ага, – ответил он, снова запуская палец в нос.

– Фу! – я резко ударил его по руке, снова заставив сфокусироваться на мне. – Хватит козюльки жрать. Мама говорила, там стафилококк и лихорадка есть.

– Ну и что? – отмахнулся Лёнька. – Чего хотел-то?

– Дело есть, – повторил я. – Когда у тебя родителей дома не бывает?