Как стать королем

Теперь расскажу вам, как я стал королем. Такие сведения любому когда-нибудь пригодятся. Мало кто никогда не мечтал об этом. Что касается меня, то в государстве, которое я выбрал для восшествия на престол, король уже, строго говоря, имелся. Но в прошлом году, осенью, отправился охотиться на лосей и так до сих пор и не вернулся. А стало быть, возникало опасение – да что я говорю, имелась надежда! – что королевскую корону носит теперь в чаще какой-нибудь лось.

После фундаментального анализа ситуации я увидел перед собой два пути. Один вел в лес, где следовало настигнуть лося-цареубийцу – и прикончить, не слушая оправданий, что, мол, корону он нацепил себе на рога случайно, обнаружив ее бесхозно болтавшейся на кустике. Другой путь вел прямиком во дворец. Его-то я и избрал – как выяснилось впоследствии, это спасло мне жизнь, – облачившись по такому случаю в парадные черные доспехи.

Как я и предполагал, во дворце уже несколько месяцев шло разгульное пиршество. Началось оно с тризны еще в декабре, однако в связи с продолжительным отсутствием как мертвого владыки (наличие коего бы эту тризну оправдывало), так и владыки живого (появление коего тотчас превратило бы тризну в торжество благодарения за его счастливое возвращение) – с наступлением марта окончательно перешло в чествования блаженной памяти короля Иммануила Оксигения. Похоже было, что уже пропит весь государственный бюджет на следующий год. В огромной зале во множестве клубились гоблины, хоббиты, дождевые, летучие змеи и прочие страхолюдины, не знаю, как их там звать, некоторых матушка-природа одарила хвостами, плавниками, перепончатыми крыльями – и крыльями, покрытыми перьями; рылами и пастями, некоторых – не одарила ничем. Дивожёны с огромными бюстами окунали свои обвислые груди в кубки с вином и спрыскивали им тех участников торжества, которые, склонивши головы и безвольно откинувшись на спинки стульев, уже не в состоянии были пить; большинство, впрочем – вынужден признать, – сохранили достойную восхищения силу духа и держались прямо, изливая напитки, принятые сверх всякой меры, в жбаны, спрятанные под столами и тактично прикрытые свисающей до самого пола грязной скатертью. Толпы подозрительно всклокоченных слуг сновали по зале, вовсю имитируя бурную деятельность; изрядно было и гостей, которые проталкивались к открытым окнам, чтобы глотнуть свежего воздуха, или же, наоборот, пытались вернуться к оставленным ненадолго чашам; тех, что без чувств валялись на полу, легко можно было затоптать тяжелыми сапогами, когтистыми лапами или копытами; и правда, как раз, когда я попробовал разобраться в этой кутерьме, обросший рыжей щетиной лакей сметал к выходу какое-то пурпурное месиво – должно быть, останки тугодума, который некогда сполз со стула чуть-чуть подремать и почил навеки.

Если хочешь стать королем, не следует злоупотреблять состраданием. А потому, быстро проговорив «requiestatet in pace»,[1] я сразу же принялся искать взглядом стул, освобожденный тем – или той, – что обрел вечный покой на золотом совочке лакея. Мне повезло (если я хотел стать королем, мне должно было везти): среди леса голов, окружающих стол, я разглядел брешь совсем недалеко от трона, на котором покоился Оксигений. Туда-то я и направился, решительно рассекая черной кирасой колышущуюся толпу, аки пучину морскую. Кажется, к стоящему в зале гомону добавились крики задетых мною чудовищ, а моя кираса даже засверкала разок от направленного на меня магического проклятия; гоблины – а может, и хоббиты (никогда не мог запомнить) – мастера на подобные штучки; к счастью, царившая здесь неразбериха помешала колдуну как следует сосредоточиться.

Главное – я уже довольно скоро оказался за столом. По левую руку от меня покачивался какой-то монах с морщинистым лицом; проблема Бога – наша общая большая проблема, бросил он мне вместо приветствия; жаркое он закусывал черствым хлебом. Возможно, он хотел продолжить беседу, начатую не со мной, может, с тем, кого смели на золотой совок (ну, он-то эту проблему уже решил). Справа – трубадур с длинными оттопыренными ушами меланхолически поглаживал деревянный предмет. Это был – как я вскоре догадался – гриф мандолины, отломанный или скорее отгрызенный со стороны резонансной коробки, весь изгвазданный и без струн. Сидящий напротив меня типчик в пурпурном жабо, чьи выдающиеся челюсти, огромные зубищи, а прежде всего – дым, вылетающий из ноздрей, и впрямь не вызывали доверия, гавкнул в мою сторону: вы музицируете, доблестный рыцарь? Я покачал головой. Это хорошо, а то я жуть как не люблю музыку. Ответить я не сумел, ибо нечто другое привлекло в этот момент мое внимание.