Как аукнется, так и откликнется

Софья, молодая девушка, играющая главную роль в моем повествовании, дочь некогда богатых, после промотавшихся, благородных по рождению, но простых по уму родителей, была прекрасна собою. — И теперь еще, когда прошло лет двадцать после ее подвигов на сцене большого света, многие пожилые люди в Москве не могут вспомнить о прелестной без содрогания. — Как мила она была, говорят они, в легком кисейном платьице, которое, чуть-чуть на плеча накинутое, всякую минуту, кажется, готово было спуститься… и взор нетерпеливый дожидался уже чуда, — в этой дымчатой косыночке, едва касавшейся до шеи! С какою ловкостию волшебница ее откидывала, закидывала, поправляла!.. А эти русые волосы, в густых локонах на плеча упадавшие, эти голубые глаза, которые сверкали прямо в сердце, эти ножки быстролетные! — Или — другое явление — с каким искусством во время милой болезни ни то ни се, прославленной Дмитриевым [1], надевала она на голову простенький батистовый чепчик с узенькой кружевной оборкой! Надобно было любоваться, как он подвязывался под купидоновою ямочкою на подбородке! Надобно было любоваться на этот бантик в две петли из ленты голубой или розовой, на эту канифасную кофточку! Посмотрели б вы также ее на бале. Какая пышность! какой вкус! Как ловко умела она входить, выходить, кланяться на все стороны, оборачиваться, даже отворачиваться! Она вся говорила, и на ней все говорило… Как игрива была ее физиогномия! Всякую минуту, кажется, она переменялась, но всегда была одна и та же, всегда мила и прелестна. Поутру, после умыванья, румянец играл пятнами на нежных ее щечках; после обеда глазки ее покрывались какою-то масляною влагою, к вечеру все лицо разгоралось… Что же производили в чертах ее внутренние ощущения? На каждое чувство у ней было по лицу.

Софья была умна, то есть имела этот светский ум, живой и быстрый, с которым все говорится кстати, ничего лишнего: ее заслушивались в обществе, когда она начинала сыпать своими остротами и шутками. Другой славы она не искала, хотя, вероятно, и могла б получить ее: она думала только тогда, когда говорила, и все внимание ее было устремлено на мнение большого света. Во всем, что касалось до приличий, сметливость ее обнаруживалась блистательным образом: в самом запутанном деле тотчас находила концы и узнавала место, на котором ей стать должно было, когда сказать, когда смолчать и улыбнуться, — знала, с кем надо говорить о богомолье, с кем о вчерашнем бале, с кем посмеяться над соседкою, пред кем разыграть смиренницу.

Софья была добра, но больше по инстинкту, нежели с намерением; она не понимала еще теоретического удовольствия в добре, может быть, потому, что суетная об этом не размышляла. Чувствования все скользили по ее сердцу; иногда можно было подумать, что у ней не было его. Никто из живших с нею вместе не мог сказать решительно, что знает ее мысли о себе. Ныне покажется, что она смеется над тобою, даже презирает тебя, завтра ты попадешь в милость и увидишь знак ее расположения. Иногда выводила она из терпения своими несообразностями, но никак нельзя было сердиться на нее; она всегда казалась каким-то существом особенным, о котором судить невозможно по другим людям, которое отдает отчет только себе; прельщает, когда хочет, и сердит, когда угодно. Власти над собою, разумеется, она не терпела, и малейший признак ее почитала личным для себя оскорблением. Любить ее можно было только, как милую прихоть в человеческом образе.

Но я довольно познакомил читателей с характером моей героини, и теперь могу приступить к описанию происшествия, на котором основывается моя повесть.

Софья явилась в свете в полном блеске молодости и красоты, богатства и роскоши, и была всеми принята с восхищением, всеми без исключения. Пылкая московская молодежь была без ума от нее.

Открылось обширное поле для ее завоеваний: но она долго не брала оружия и думала только о своем веселье, ездила на балы, гулянья для того, чтоб показать себя, посмотреть людей… прыгала, резвилась, смеялась, шалила…

Потом уже стала она осматриваться около себя и увидела толпы обожателей. Это было очень приятно для ее самолюбия, и здесь начинается вторая эпоха ее деятельности. Она начала играть их вздохами, манить надеждою, ласкать то того, то другого и наконец — когда они становились смелее, отставлять с честию. — В самом деле ей никто не нравился: тот слишком умен,

Таким образом в продолжении зимы отпустила она от себя дюжины две селадонов [3], которые, быв покинуты милою обманщицею, излили свои чувствования в стихах, заунывных и томных, в таком количестве, что даже проницательные журналисты наши никак не могли догадаться, почему беспрестанно присылались к ним тогда плаксивые элегии.