К себе

Вы когда-нибудь задумывались о том, сколько людей презирают жизнь, которую живут? Сколько людей засыпают с мечтами о кардинальных переменах? Сколько вынашивают эти мысли годами, обдумывают, откармливают сладкие грезы драгоценным временем, сбегают к ним при любом удобном случае, как в нерушимую хижину во время урагана, но так и не дают им воплотиться в жизнь? Сколько их, этих хозяев «паразитической ненависти»?

Ответ – последних в сотни раз больше, чем первых двух вместе взятых.

Однажды зародившись, ненависть не умирает. Она будет расти и развиваться, давать метастазы и однажды захватит полностью, поглотит своего хозяина и вырвется в конце концов наружу.

Ненависть проверяет на выносливость: ведь и онкология поддается лечению. Успех во многом зависит от своевременно начавшейся терапии, от качественных препаратов, но главный эликсир спасения – настрой больного. Он может глотать «золотые» таблетки, проходить реабилитацию хоть на Тибете – без веры и целеустремленности на нем можно ставить крест.

С пропащим духом больные будут плодить больных.

Они везде.

Их выдают симптомы:

Взгляд в стену, в пол, в потолок – куда угодно – расфокусированный, стеклянный; атрофировавшиеся мышцы, которые отвечают за улыбку; красные, как у быка, либо желтые, как у умирающего от гепатита, белки глаз.

Зараза витает в воздухе. С каждым днем их ряды пополняются.

Мы все равно продолжаем бороться (?)

––

Знаете, почему я так легко говорю об этом?

Я сам был болен.

Глава I

Несчастны не зараженные, а сдавшиеся.

Моя история корнями уходит в одновременно далекое и недавнее школьное прошлое. Ошибка, с которой все пошло как по накатанной, до боли глупа. Даже и говорить и вспоминать стыдно.

Мне было семнадцать – тот самый возраст, когда большинство ошибок и совершается.

Я тогдашний по рассказам близких – общительный и добродушный парень, вечно влюбленный и мечтательный. Я принимался за сотни дел

и ни одного не доводил до конца:

не готовил домашнего задания,

дрался и мирился,

не работал и прогуливал уроки,

писал глупые стихи и рисовал синей пастой картинки к приключенческим романам в тетрадях по алгебре.

Мир мой был радужный, сияющий –

бестолковый, как и я сам.

Выпускной класс подкрался незаметно, как лис тихо, облизываясь, подкрадывается к беззаботно пасущемуся на солнышке молодому кролику. В моем сознании на считанные секунды задерживалась мысль «Что делать?», но так же благополучно вылетала оттуда.

Я не задумывался всерьез, надеясь на иллюзорную пуховую подушку в случае падения.

Год прошел. На носу были выпускные экзамены.

Осознание, что что-то не так, прищло только поздней весной.

Я настолько тщательно пытался не выбиваться из общей массы,

не выделяться,

что даже забыл, каково это – жить собой.

Это умение на протяжении всей жизни играло для меня роль щита и надежного прикрытия в случае опасности. Сейчас никто не веселится, не гуляет, не бросает мне записки на уроках – наоборот, все внимательно слушают лекции, даже скучнейшего старого учителя физики,

мало того – остаются у него после занятий!

Я был в совершенной растерянности, ведь до сих пор даже не определился насчет нужных для поступления предметов.

Да что уж там! Для меня и завтрашний день был загадкой, не говоря о взрослом будущем. Тут-то и пришел на помощь мой до автоматизма выработанный «стадный инстинкт». Оставшись так однажды ради интереса после урока физики и увидев, с каким интересом и рвением мои одноклассники решают экзаменационные задачи, я спросил себя:

«Почему я не делаю то же самое? Я, что, хуже?»

С минимумом подготовки мне удалось сдать экзамены. То ли Вселенная решила дать мне шанс, то ли это было некоей благодарностью моей матери за весь труд, что она вложила в меня, однако впереди было еще более серьезное испытание – поступление. Сложность его заключалась даже не во вступительных испытаниях, а в том, что я не знал, куда мне идти.

Что мне делать.

Я не был в состоянии самостоятельно принимать решения.

Помощь «стадного инстинкта» оказалась медвежьей услугой.

Настало отупение.

Я сидел дома, глядя в стену.

Мне было очень противно бездельно проводить дни в доме своей матери, но еще противнее было осознавать, что сделать с этим я ничего не могу.

Глаза мои наконец раскрылись. Я полетел вниз головой из радужного мира в мир настоящий, и на входной двери реальности крупными буквами было выведено: «Сурово и холодно»; пуховой подушки по приземлении я тоже, увы, не обнаружил.

Отчаявшись, я решил поступить так, как умел – подал документы в первый приглянувшийся мне колледж. Мои выводы исходили из двух основных мыслей:

«Все же лучше, чем ничего»;

«Если прижмет, завтра брошу».

Естественно, ни один из них ничего ровным счетом не стоил и себя не оправдал, хотя бы потому, что выбирал я вслепую.

Наугад пиная воображаемый мяч в воображаемые ворота.

Я прошел последние тестирования и выдохнул. Пришло время той части, в которой я разбирался: плыть по течению, сидя за партой следующие несколько лет, как просидел первые двенадцать.

Я нашел общий язык со всеми,