Изгой и язык

К утру поднялся ветер. Жгучий и беспощадный, он налетел из черной бездонной степи, и первым делом унес тучи, обнажив небо, такое же черное и бездонное, как степь. В комнату Вити внезапно заглянула одинокая страшная звезда. Её взгляд был недобрым и пронзительным. Звезда, казалось, знала про Витю всё. Она знала даже что-то такое, от чего у Вити мурашки пробежали по коже.

Он поворочался, силясь закутаться поплотнее и снова заснуть. Звезда заглядывала в темную комнату с фиолетовыми стенами, и в комнате становилось еще темнее.

И ветер злился всё сильнее. Ему, ветру, было слишком тесно в этом невесть откуда взявшимся в голой степи городке. Городок был застроен новыми каменными домами, и сначала ветер тужился опрокинуть их, а когда это не получилось, рассвирепел не на шутку: начал с силой громыхать жестью на крышах, биться в окна. Стекла прогибались от бешеного напора, и жалобно дребезжали.

Ветер хотел ворваться в спальню, Витя это уже понял. Он привскочил, в ужасе глядя на окно: вот-вот, еще секунда, — и лопнут стекла, ударят фонтаном, засекут все живое мельчайшими, острыми, как лучи одинокой звезды, брызгами. И тогда ветер подхватит истекающего кровью Витю вместе с одеялом, — одеяло надуется пузырем, как парус, — вытащит в окно и унесет в черную пропасть.

Витя спрятался под одеяло с головой. Он дрожал от холода внутри. У него даже сперло дыхание, словно ветер уже ворвался в него, в самое горло, и теперь не давал дышать.

Витя крепко зажмурился. Прислушался. За стеной похрапывал папа. Вот тяжело заворочалась мама...

От сердца слегка отлегло. Витя снова открыл глаза, и даже осмелился выглянуть из-под одеяла одним глазом.

Ветер гулял по комнате ощутимым сквозняком: он ухитрялся пробиться сквозь невидимые щели в окне.

Но сквозняк — это не страшно. Здесь, в степном краю, часто поднимались злые ветры, и зимой и летом. А весной случались даже ураганы. Однажды был такой ураган, — давно, когда Витя еще не ходил в школу. Он запомнил тогда, как тревожно и глухо кричали громкоговорители на столбах, как люди прятались в домах. Небо почернело, и день превратился в ночь.

А потом громкоговорители замолкли, словно ветер их наконец-то перекричал. Папа прибежал с работы и объяснил, что ураганом повалило несколько столбов, и эти столбы, падая, порвали провода. А мама была дома — её отпустили с работы еще вчера, — и только тихо ойкала, когда за окном особенно сильно взвывало и что-нибудь грохотало. У въезда в город стояли какие-то железные указатели — их согнуло. С крыш домов со свистом слетали громыхающие листы жести, сгибались и катились по дороге. В нескольких домах выдавило стекла, а в одном даже высадило раму: в окно попал отколовшийся кусок шифера. На ближней стройке рухнул кран, опрокинулся строительный вагончик.

Но всё это Вите вспоминалось больше по рассказам взрослых, и почему-то не очень пугало. Больше всего Витю напугало тогда совсем другое. Он глядел во двор, где хозяйничал черный ураган, и вдруг увидел хлопающее и рвущееся вверх постельное бельё на веревке. И вот от этого зрелища у Вити почему-то захватило дух и остановилось сердце. Он замер, глядя, как страшно надуваются — вот-вот лопнут — забытые кем-то, брошенные на произвол судьбы пододеяльники. Он не мог даже закрыть глаза или отвернуться от страха. И лишь когда веревка, наконец, лопнула, и белье, мгновенно взвившись в почерневшее небо, исчезло, — лишь тогда Витя вскрикнул от страха.

* * *

Но сейчас не было урагана. Просто был сильный, злой, холодный ветер, примчавшийся из окаменевшей от мороза степи.

Почти обычный ветер. Почти как тот, который дул тогда, когда всё это и случилось.

* * *

Тогда, несколько дней назад, ветер еще не был таким беспощадным, как сейчас. Но всё-таки был злым, и кусал за пальцы, щеки и нос. Витя бежал из школы домой, мимо мебельного магазина, в котором мама и папа совсем недавно купили два замечательных шкафа — один с огромным зеркалом, а другой для книг — со стеклянными дверцами.

Сияло солнце на ослепительном небе. Сиял снег до рези в глазах. И ветер тоже пытался вышибить из глаз слезы. А слезы тут же замерзали и налипали на ресницах. Витя останавливался, поворачивался к ветру спиной и тер глаза варежкой. Было больно. Больно от колючих слезинок и от колючего блеска вокруг.

Бежать оставалось немного. Только новый кинотеатр отделял теперь Витю от родного двора. Витя забежал за угол огромной серой громады кинотеатра и приостановился по привычке: глянуть на афишу. Была надежда, что из Караганды наконец-то привезут какой-нибудь новый фильм. Но на стене была все та же афиша. 'Кинофильм, — было написано на ней. — Ева хочет спать'. И внизу в скобках 'Польша'. И время сеансов, которых было всего два: один днем и один вечером.