Избранное

У многих героев Роже Вайяна орлиный — его собственный — профиль, словно чеканка на старинной монете. И взгляд — острый, наблюдательный, без тени усталости или равнодушия. Когда я видела Роже Вайяна последний раз, он был уже неизлечимо болен, но догадаться об этом могли только близкие. Вайян вел беседу увлеченно, виртуозно, страстно, заражая окружающих неистощимым интересом к тому, что было вчера, к тому, что будет завтра… В те минуты я еще резче, чем при встрече с героями его книг, почувствовала, как не идет Вайяну скептическая маска либертена, которую не раз протягивали ему торопливые почитатели.

Исследователи литературы «абсурда» любят порой отсылать к творчеству Роже Вайяна. Раздумья об уделе человеческом и границах свободного выбора в заранее данной ситуации, о людях и государствах, равно стремящихся к суверенитету, о законе, который вправе (скорее, в силах) вершить индивид, о личности и обществе, о бунте и революции — из этих мотивов действительно соткана упругая ткань романов Вайяна. Почти в каждой сцене, в любом эпизоде подвергается сомнению, проверке какой-либо общий жизненный принцип. Вайян философичен на манер древних философов. Не склонный к пространной аргументации, он предпочитает максимы. Уже с этого начинается его расхождение с идеологами «абсурда»: Вайян ищет законы, управляющие миром, — они констатируют отсутствие таковых; он верит, что человек многое способен изменить в самом себе я в окружающем мире — им подобная вера смешна. Словно предвидя абсурдно-кабалистическое толкование своего творчества, Роже Вайян напоминал, что принадлежит к людям, которые «вовсе не полагают, будто война неизбежна, будто корни ее в природе самого человека… Мы отказываемся считать, что оспа по сути своей неизлечима, мы, напротив, уверены, что обстоятельства могут быть изменены и это зависит от нас»[1].

Типично экзистенциалистскому прочтению проблемы выбора в сартровской новелле «Стена» Вайян противопоставил свое воспоминание о схожей ситуации. Герой Сартра дает на допросе ложное показание, чтобы спасти от ареста товарищей, хотя при этом уверен, что жертва его бессмысленна: активная деятельность вызывает у него снисходительное презрение, к целям борьбы он равнодушен. И, подчиняясь экзистенциалистской схеме, жизнь должна подтвердить бессмысленность жертвы: отряд патриотов случайно оказался именно там, куда направил герой полицейских.

В романе «Празднество» (1960) Вайян воспроизведет эпизод, который мог бы окончиться тем же. Но логика жизни далека от экзистенциалистских построений, и Вайян знает это. Он до конца своих дней хранил благодарность товарищу, которого тоже мучили на допросе. Жермен очень боялся пыток и умолял друзей, если его возьмут, сразу менять все адреса. Его арестовали. Адреса и явки сменили. Однако по прежним адресам полиция так и не пришла: человек выдержал, человек оказался сильнее, чем сам предполагал. И жертва не была напрасной. Именно силу человека, способного определять ход событий, открыл Вайяну этот эпизод его биографии.

Как бы трудно ему ни приходилось, Вайян ни в жизни, ни в своих романах ни разу не дал волю вселенскому нигилизму. Он с презрением рассказывал о человеке, который не захотел помогать Сопротивлению, объяснив свою позицию тем, что «немцы — подлецы, англичане — подлецы, французы — подлецы, я сам подлец. Мы все подлецы. Зачем же мне, подлецу, рисковать ради других подлецов?» «Я узнал позднее, — записал Вайян в „Дневнике“, — что он был откровенным коллаборационистом» [2].

Роже Вайян восхищается сильными, волевыми, яркими людьми. Его симпатии всегда отданы тем, кто многое может, кто способен управлять и собой, и обстоятельствами. Но «сила» каждый раз имела другой источник, особое объяснение. Здесь, очевидно, и надо искать причину и высоких творческих побед писателя, и досадных неудач.

Роже Вайян (1907–1965) принадлежал к тем людям, которым доводилось «выбирать», «прощаться с прошлым» не один раз. Богобоязненный подросток превратился в дерзкого юношу-богохульника; бунтарь-нигилист, возглавивший в 1928 г. сюрреалистский журнал «Большая игра», вскоре уступил место замкнутому книголюбу. Человек искал себя мучительно, самозабвенно. Вайян хотел, чтобы люди были самостоятельны и независимы («суверенны», писал он), как государства. Тогда они смогут дать полную свободу другим, не навязывая собственной воли.