Из весеннего дневника

На даче я вот уже второй день. Хожу, смотрю, слушаю, и не верю своим глазам, своему слуху: столько зелени, солнца, неба, воздуха, шума листьев, пенья птиц!..

Третьего дня я вырвался из когтей дьявола-города, бежал от него с расстроенными нервами, измученными мозгом, усталым телом. Казалось, я погибал там безвозвратно, и ничто в жизни не вызывало во мне интереса, желания жить. Но вот, -- развернулось надо мной синее небо, заструился вокруг меня свежий воздух, зашумели деревья, -- и я, как первый человек, только что восставший на земле от небытия, поднимаю голову и с любопытством, удивлением и восторгом, озираюсь и говорю в сердце своем: жить хорошо, ах, жить так сладко!..

Я чувствую, как моя мозг наливается солнцем, в моем теле прибывают силы, затихает дрожь нервов. Город, оставшийся позади мня, кажется кошмарным созданием моего расстроенного воображения. Будь проклят ты, каменный дьявол, со всем ужасом своих банков, ресторанов, заводов, трамваев, автомобилей, богатства, нищеты и разврата!.. Будьте благословенны вы, тихие рощи, озера, холмы, с вашим небом и солнцем, с вашей свежестью первобытной радости жизни!..

Моя дача стоит на берегу озера, на склоне холма, на котором, ниже моего сада, под соснами, рассыпаны кресты и могилы тихого кладбища. Я живу в верхнем этаже, и у меня есть терраса и балкон, с которых видно все озеро.

В нижней квартире, подо мной, живут тихие люди, которых целый день почти не видно и не слышно. Их трое -- муж, жена и дочь -- девушка лет семнадцати, Зина. Она еще носит короткое, до щиколоток, платье, но у неё уже сильно развитой бюст и лицо настоящей женщины. За эти пять дней я видел их только один раз вечером, когда они возвращались с прогулки. Они шли молча, так тихо и спокойно, словно были проникнуты тишиной кладбища, где они гуляли. Встретив меня, посторонились и, потупив глаза, пропустили мимо себя. Только девушка. подняла глаза и проводила меня долгим, серьёзным взглядом.

-- Это наш сосед, -- услышал я позади себя, её шепот...

И мне стало приятно, что она отметила это. Да, я ваш сосед, милые, тихие люди...

Я решительно ничего не делаю. Меня к столу, к работе не тянет. Хочется жить, а не писать о жизни. Я сижу на балконе и смотрю на узкие вершники молодых сосен и елей. Они так важно и плавно покачиваются в солнечно-синей высоте неба. А две березки поднялись еще выше и трепетно дрожать и сверкают на солнце мелкими круглыми листочками, делающими висящие вниз тонкие веточки похожими на зелёные ленты.

С деревьев я перевожу глаза на снежно-белую скатерть, покрывающую стол. По её ослепительной, озаренной солнцем белизне проносятся едва уловимые глазом струящиеся тени, как будто от лёгкого, прозрачного дыма. Это струится воздух, полный влажных, солнечных испарений земли, травы и листьев. Смотрю я на скатерть так долго, что она, с этими струящимися тенями, начинает казаться мне зыбкой поверхностью искрящейся на солнце воды, у меня мелькает и рябить в глазах...

Расстилающееся передо мной озеро -- большое и светлое, как опрокинутое в зеркале небо. Далекий берег поднимается зелеными холмами, темнеющими кое-где сосновыми и еловыми лесками. Ближние берега зеленеют садами, из которых поднимаются красные башенки и островерхие крыши дач. Выше всех красуется башня яхт-клуба с развевающимся на шпиле пестрым флагом. Оттуда часто отплывают стройные, красные и синие яхты, с громадным белым парусом, кренящиеся в воде даже при легком ветерке. Или вылетают длинные, узкие гоночные лодки, гички, каждая с четырьмя гребцами в полосатых спортсменских костюмах, с обнаженными мускулистыми руками и ногами. Они быстро скользят по воде, сразу поднимая и спуская все четыре пары весел, и походят издали на странных, чудовищных сороконожек. По праздникам в яхт-клубе играет духовой оркестр, и тогда над озером стелются мягкие переливы корнет-а-пистонов, флейт и валторн...

К людям меня не тянет... Никогда не ощущал я такой радости одиночества, какую испытываю теперь. Оно -- целительный бальзам для моих развинченных нервов. Вижусь я только с одним человеком, это -- старушка Анна, которая готовит мне обед и убирает мои комнаты. Она живет в кухне, долгая жизнь утомила ее, и она очень несловоохотлива. Часто её в доме совершенно не слышно, и мне приходит в голову, не умерла ли она там, в своем углу, как умирают от глубокой старости -- тихо и неожиданно?..

Погода стоит ровная, ясная. Май на исходе, но солнце еще слабо греет. В комнатах сумеречно от заслонивших окна деревьев и почти холодно. Мое малокровие дает себя знать. Я зябну и должен кутаться в суконный плащ...