Из разговоров на Беломорстрое

А. Ф. Лосев

Из разговоров на Беломорстрое

I

Этот разговор проходил 1-го мая 1933 г. на Беломорстрое. Уже высилась красавица Маткожненская плотина, издали привлекая взор своим кокетливым, матово-зеленым ажуром. Уже приходил к концу восьмикилометровый 165-й канал, на котором круглые сутки стоял гул от подрывных работ, похожий на войну 1914-1915 г. на западном фронте, и из которого из одного было извлечено больше миллиона кубометров самых разнообразных пород. Велось последнее наступление для открытия Беломорско-Балтийского Канала летом этого года и для сдачи его тут же в эксплуатацию.

Мы отменили свои выходные дни с тем, чтобы компенсировать их впоследствии. И 1-е мая было нашим первым праздничным днем после двух месяцев работы.

Еще дня за два до этого я говорил в Проектном Отделе одному нервному, черноглазому и, кажется, умному молодому скептику, заведовавшему у нас чертежным отделением:

- Ну, Михайлов, как же поживает ваш анархизм?

Михайлов сухо ответил:

- Да так же, вероятно, как ваше вредительство.

- Но я опаснее вредительства... Почему вы заговорили о вредительстве? - сказал я без всякого смущения.

- А вы почему заговорили об анархизме?

- Я заговорил об анархизме потому, что вы сами неоднократно высказывались в этом направлении

- Вот что, любезный Николай Владимирович, - сказал Михайлов, вдруг переменивши враждебный тон на дружеский. - Надо нам договориться. Хотите, послезавтра, 1-го мая, я изложу вам свой взгляд в систематической форме?

- Сергей Петрович, - восторженно крикнул я, ударивши его по плечу. Сергей Петрович, это будет чудесно! Это будет замечательно! Вы же сами всегда так уклонялись...

Было решено: 1-го мая, часов около 6 вечера, мы собираемся у меня в Арнольдовском поселке и слушаем Михайлова.

- Но только вот что... - заговорил Михайлов, несколько понизивши тон. - Не будет ли это слишком теоретично?

Я, зная интересы Михайлова, посмотрел на него с удивлением. Он продолжал:

- Не лучше ли связать общие рассуждения с каким-нибудь конкретным вопросом?...

В таком случае, - быстро заговорил я, - какой же для нас еще более конкретный вопрос, чем наше строительство?

- Канал? - испуганно спросил Михайлов.

- Ну, да! Канал!

- Беломорстрой?

- Ну, конечно, Беломорстрой!

Михайлов помолчал и потом с некоторым ехидством сказал, еще более тихим голосом и с улыбкой:

- А не будет ли это более конкретно, чем надо?...

Я отвечал намеренно громким голосом:

- Да вы чего испугались? Что же, мы, строители и ударники Канала, не можем рассуждать о нашем собственном сооружении?!

- Вот что, Николай Владимирович, - ответил Михайлов. - Тогда уже давайте говорить просто о технике. Это будет и достаточно конкретно, и не нужно будет забираться нам в гущу злободневной беломорстроевской работы...

- Ну, что же, я и на это согласен, - отвечал я. - Но тогда надо выслушать еще кое-кого...

- Знаю, знаю! - подхватил Михайлов. - Вы хотите Коршунова...

- И Коршунова, и Елисеева, и Абрамова...

- Но ведь это же будет митинг!

- Не митинг, а производственное совещание.

Михайлов вдруг неожиданно рассмеялся молодым и чистым смехом, обнаруживши свои прекрасные зубы и как бы с головой выдавая свое юношеское, добродушное и еще незрелое, не испорченное мироощущение.

- Неужели вы хотите прямо в Проектном Отделе? - спросил он сквозь смех.

- А почему бы и не в Проектном Отделе? Читают же тут и об искусстве, и о философии...

- Но ведь то кружки.

- Ладно! - решительно сказал я. - Соберемся у меня? Пять-шесть человек - небось, ничего не случится.

Михайлову настолько хотелось говорить и слушать, что он тут же и согласился, хотя и вопреки правилам своего обычного поведения.

2.

1-го мая, около 6 часов вечера, с десяток человек сидело у меня на терраске, так как была очень теплая погода, хотя, впрочем, потом пришлось перейти в дом.

За самоваром и первомайскими пайками и угощениями разговор шел довольно бойко, и мы не сразу приступили к намеченной теме.

Гостями был наши инженеры и техники, кое-кто из экономистов и две женщины.

Компания была большею частью холостая или настолько оторванная от семьи, что никто даже и не вспоминал об этом. На Беломорстрое некогда было думать ни о семейных, ни о личных делах. Одна из женщин была инженер-гидротехник, дама лет 45, другая - молоденькая девица, чертежница.

После того как уже с полчаса болтали о текущих делах, я, боясь дальнейшего углубления в эти бесконечные и насущные темы, прервал общий разговор решительным предложением:

- Товарищи! Завтра нам вставать рано на работу. В нашем распоряжении всего каких-нибудь три часа. Не будем терять времени. Елена Михайловна и Клавдия Егоровна последят, чтобы у всех был чай. А мы - давайте приступим. Дальше невозможно. Начинаем. Сергей Петрович, начинайте!

Все смолкли, но Михайлов стал отнекиваться и просить разрешить ему после других. Я не стал его упрашивать, чтобы не тратить времени, и назвал Коршунова, который сразу согласился и начал свою речь так.