Из недавнего прошлого

…Сдлалось вдругъ такъ тихо, что я проснулся. Ни свистковъ, ни толчковъ, ни пыхтнія паровоза, ни стука. Поздъ стоялъ. Я оглянулся кругомъ: кондуктора не было видно, вс пассажиры спали, свчи въ фонаряхъ догорли и погасли, мерцалъ только одинъ несчастный огарокъ надъ толстымъ бариномъ въ енотовой шуб, который храплъ на весь вагонъ, но свтъ отъ этого огарка былъ такъ ничтоженъ, что тни, наполнявшія наше отдленіе, казались отъ него еще гуще, черне и удлинялись безконечно.

Кондукторъ не являлся, спутники мои не просыпались, спросить о причин остановки было но у кого. Я приподнялъ уголъ занавски у окна и провелъ рукой по пушистому снгу, которымъ было покрыто стекло: подъ снгомъ оказался толстый слой льда…. Нечего было и мечтать о томъ, чтобъ увидть что нибудь изъ окна, и только по мертвой, тишин, царившей вокругъ, да по полнйшему отсутствію суетни, сопровождающей обыкновенно встрчу позда на станціи, можно было догадаться, что остановка наша случайная и что вблизи нтъ никакого жилья. Любопытство такъ меня замучило, что я поднялся съ мста и началъ осторожно пробираться къ выходу. Пройдти никого не обезпокоивъ, между выдвинутыми для спанья скамейками, разложенными подушками и вытянутыми во вс стороны руками и ногами, оказалось довольно труднымъ дломъ, однако мн удалось достигнуть довольно благополучно цли и, сдлавъ послднее усиліе, я потянулъ къ себ заиндеввшую металлическую ручку, но тотчасъ же принужденъ былъ захлопнуть дверь, такимъ пронзительнымъ, холоднымъ втромъ пахнуло на меня.

Тьма была непроглядная. Кругомъ, на далекое пространство, разстилалась степь. Ужъ по одному вою вьюги легко было убдиться въ этомъ; только въ степи завываетъ она съ такими долгими, тоскливыми переливами съ такими взрывами ярости, только въ степи возможно такое полнйшее затишье въ промежуткахъ между этими взрывами.

Прошло еще минутъ двадцать. Буря стихла на время. Я опять посмотрлъ въ окно. Вокругъ вагоновъ началась возня. Мимо замерзшихъ стеколъ замелькали тусклые, красноватые огоньки…. Это дорожные служители осматриваютъ вагоны при свт фонарей. По мр того, какъ огоньки эти передвигались съ мста на мсто, я мысленно слдилъ за неуклюжими фигурами въ полушубкахъ и въ башлыкахъ, пригибающихся къ каждому колесу и оси, чтобъ осмотрть — все ли въ порядк. Обыкновенно, вслдъ за такимъ осмотромъ, поздъ снова пускается въ путь, но на этотъ разъ ничего подобнаго, не произошло, — прошло еще съ полчаса, а мы все продолжали стоять на мст.

Наконецъ, дверь вагона отворилась и вошелъ кондукторъ. На мой вопросъ, гд мы, и почему остановились, онъ отвчалъ, что полотно дороги такъ заметено мятелью, что надо переждать, пока не расчистятъ путь.

Для насъ, степняковъ, это — дло самое обыкновенное, противъ котораго только люди, лишонные всякаго философическаго смысла, способны роптать и возмущаться.

— Сколько же времени мы здсь простоимъ? продолжалъ я допытываться.

— Да кто ее знаетъ! Можетъ часа три, а можетъ быть и больше. До деревни не близко, когда еще дойдутъ….. Да и ночь къ тому же, весь народъ спитъ.

— Но въ такомъ случа намъ не поспть къ позду изъ Р — ни?

— Гд поспть! онъ насъ ждать не станетъ.

— Такъ какъ же?

— Да также-съ.

Возражать было нечего. Это «также-съ» было очень краснорчиво и означало неминуемую и почти суточную остановку въ Т — в.

Кондукторъ вставилъ новыя свчи въ фонарь и вышедъ въ другое отдленіе. Сосди мои продолжали спать. Огоньки, мелькавшіе вдоль позда, давно исчезли и снова все кругомъ замерло. Вьюга удалилась куда-то; промежутки между ея взрывами длались вс продолжительне, завываніе втра жалостливе, протяжне и отдаленне…. Мало по малу все смолкло и водворилась та мертвенная, мрачная тишина, что царитъ въ безлунныя ночи между необъятными пространствами чернаго неба и степью, окутанной блымъ саваномъ снговъ.

Именно эта степь и тишина, порою прерываемая воемъ мятели, и грезилось мн въ слдующую за тмъ ночь, которую волей-неволей приходилось проводить въ Т — въ.

Опятъ увидлъ я себя среди снжной пустыни, но ни въ тсномъ вагон и не во мрак; сугробы, облитые мягкимъ луннымъ блескомъ, принимали красивыя фантастическія формы, въ переливахъ унылой псни вьюги не было ничего тоскливаго, все ясне и ясне слышались слова этой псни, все ближе и ближе звучали таинственные голоса….

Я проснулся; серебристые призраки снговъ исчезли, но звуки не смолкали, напротивъ того, они начали раздаваться еще явственне, еще ближе, надъ самымъ моимъ умомъ.