Ива Джима

Вот заодно и посетим.

Думает он наутро после праздника 4 Июля, который был отмечен с нездешней силой – не парой банок того, что сходит в Америке за пиво. Совместим акт родовспоможения с паломничеством. Ритуал, в конце концов, умней асоциалов, бегущих общепринятого. Недаром ведь ходил на поле Куликово будущий автор «Гулага». Простые души, те вообще не мудрствуют лукаво. Сосед по квартире Али ночь отстоял под проливным в очереди к Капитолию, чтобы лично проститься с любимым президентом, двумя словами развалившим нашу империю зла. Ничего плохого она, кстати, Али не сделала, в его африканское зажопье геополитически добраться не успев, и если мок и дрог там новый иммигрант среди ветеранов антикоммунизма, то только в силу своего безошибочного – как бы сказать? – мифологического инстинкта. Сейчас, правда, когда Рейган, согласно опросу нации, посмертно стал величайшим американцем всех времен, Али осознал, что хоронил эпоху титанов. Героев и богов. Не все погребены, конечно, так что похоронный процесс идет. Тем временем если не боги, то герои, пережившие свою эпоху и с арены сброшенные, прозябают на отшибе.

Где, собственно, и расположен Ива Джима.

Неблизок туда конец. И одной духоподъемности ради (думает он, сбривая под душем и с муде: чем черт не шутит, даже и в Америке), никогда бы в такой зной не оторвался от монитора и кондиционера.

Тем более с похмелья.

Квартира внизу освободилась, перед дверью выставлена палка. Видимо, та самая, которую жилец Джо Паркер, съехавший в другой квартал, отнял в бою с испаноязычной пацанвой. Здоровая суковатая дубина, в обломах которой узнается ветвь, снесенная недавним ураганом. Неудивительно, что парню швы пришлось на свою компьютерную голову накладывать.

Но лучше, чем выстрел в лицо.

Снаружи при ярком свете царит такая безвоздушность, что, с крыльца спустившись, хочется обратно – к кондиционеру, к монитору. В слепящую, так сказать, тьму.

При свете же можно позволить и себе short cut – сократить – через преступную «аллею» – тесный, на одну машину, проезд между захламленными задними двориками и кирпичными стенами. С неровного асфальта тут сметают использованные презервативы и шприцы, но не беднягу-крысу, разъезженную до неузнаваемых размеров, но однозначно смердящую на солнце.

Зато в метро повсюду эр-кондишн.

Привалившись плечом к стеклу, он открывает книжку, прихваченную в путь.

*

Так, видимо, и к Луи-Фердинану подступала старость: все, на хер, вызывает раздражение. Мало того, что Америка оказалась не такой, какой воображалась, можно сказать, всю жизнь, но вот и этот покетбэк… написанный британцем из новейших поколений. Придумано неплохо, кстати. Иммигрантские боги Старого Света в смертельной битве с местными. Но опять же ненавистный жанр, где отлавливаешь только крупицы реализма, на котором был взращен и который настолько здесь непроханжэ, – да и в России тоже, – что выживает только отдельными блестящими страницами, в целом же выдавая и продавая себя то как триллер, то под видом фэнтэзи. Трэнд, однако, любопытный. Еще один европеец, который снискал международное внимание после того, как перенес свои фантазии из лондонской подземки сюда – за океан. Упростив заодно свой бритиш инглиш. И ведь не только по экономическим причинам, ради завоевания рынка самой читающей в мире страны. И английскому придумщику, и миру, потребляющему его продукт, интересней про Америку. Любопытно, что повсеместно целыми регионами впадая в антиамериканизм, мир упрямо проецирует свои фантазмы на экран под названием «Once upon a time in America», считая, что там, за последней границей, может случиться все, что нет предела кошмарам и мечтам на безграничном экране воображения from coast to coast, от побережья Восточного до Западного. Только почему же отсюда, изнутри, из самой, что ни на есть Америки, где через полгода просыпаний вдруг с шоком обнаруживаешь, что натюрморт над твоей кроватью изображает отнюдь не китчево-мясистую розу, которую до этого прозрения ты видел старосветскими глазами, но кактус – ебанырот, и это всерьез и надолго, а в виду персональной перспективы до самого конца… – КАКТУС – запечатленный старательно-бездарной кистью в момент эфемерного цветения, – экран этот скукоживается, меркнет, тускнеет и все, что вяло на нем творится, перемежаясь, выстрелами «братьев», не более увлекательно, чем советский производственный фильм эпохи зрелого-развитого?