История одной дружбы

Дружба — самое необходимое для жизни, так

как никто не пожелает себе жизни без друзей,

даже если б он имел все остальные блага.

Аристотель

Юлька стояла у крыльца и смотрела на узкую грядку. Несколько спелых ягод она заметила ещё утром, но тогда моросил дождь, Юлька не решилась пойти по мокрой траве за клубникой. Трава была всюду: высокая, сочная, она заполонила участок, забила редкие кустики пионов, что сиротливо росли у калитки, выжила с неухоженной клумбы хилые ирисы, став владычицей небольшого, давно заброшенного сада и крохотного огорода.

Прополотой была лишь грядка с клубникой. За это спасибо Макаровне, не поленилась старуха, пришла, выдрала с корнем сорняки, землю взрыхлила, и вроде даже удобрила чем-то кустики. Вчера дело было, ближе к вечеру. Юлька пыталась помочь Макаровне, но та погнала прочь. Велела не мешать и не мельтешить перед глазами. Сама, мол, справлюсь. Строгая она, Макаровна — с характером.

И что интересно, это Юлька давно подметила, Макаровна почти никогда не улыбается. Лицо всегда в напряжении, взгляд хмурый, острый, хотя изредка в нём поблёскивают искорки печали. У Макаровны добрые глаза, если бы она чаще улыбалась, возможно, тоска во взгляде смогла бы рассеяться.

Вздохнув, Юлька снова посмотрела на прополотую грядку. Утром так хотелось клубники, а сейчас не хочется. Но сорвать ягоды надо: птицы не дремлют, да и ежи от спелой клубники не откажутся.

Над лесом сверкнула молния. Юлька вздрогнула. Такая тоска её взяла — аж слёзы в глазах. Всё показалось серым, тягучим, как смола, вязким, словно болото. И этот двор, заросший травой, и кривое крыльцо, и ветхий домишко…

Юлька боялась, что в любую минуту может случиться непоправимое. Она жила в постоянном страхе, сроднилась с ним, а убежать от него не могла — не отпускал. Юлька на улицу — страх уже там, завывает ветром; Юлька возвращается в дом — страх приветствует её скрипом двери.

Тяжело жить в напряжении, а Макаровна говорит, жизнь вообще штука сложная. Может, она и права.

Когда прогремел гром, Юлька подбежала к грядке. Нагнулась, сорвала семь спелых ягод и, держа их в ладонях, поспешила по протоптанной тропинке за дом. Там, возле проржавевшей бочки и перевёрнутого корыта, находился кран и небольшой деревянный столик.

Клубнику Юлька тщательно вымыла, закрыла кран, опрометью бросившись к крыльцу.

Начался дождь. Едва Юлька поднялась по ступенькам и успела толкнуть скрипучую дверь, завыл ветер, по стеклу начали тарабанить крупные градины.

В небольшой тёмной прихожей, топчась на полосатом коврике и оглядываясь по сторонам, Юлька ощутила присутствие страха. Вот он, витает над самой головой незримым облаком, опускается на старый сундук, обволакивает сбитую из неструганной доски скамью, ложится на большой бидон с колодезной водой, и всё шепчет, шепчет что-то зловещее.

Юлька мотнула головой, сделала несколько осторожных шагов по направлению распахнутой двери, замерев на самом пороге. Зайти сразу в комнату не решилась, сначала просунула голову, присмотрелась, сделала несколько глубоких вдохов и заморгала быстрее обычного.

В углу на высокой кровати лежал старик. Иван Захарович. Захарыч! Он лежал с закрытыми глазами, укрытый, несмотря на жару, толстым одеялом. Юлька прислушалась. Захарыч спал, она слышала его дыхание… Страх отступил.

— Это ты? — проснулся Захарыч. — Опять гроза на улице? Как разыгралась… сверкает всё.

Юлька подошла к кровати, прижимая к груди ладонь с клубникой.

— Что у тебя там? А, первые ягодки… ну, ешь-ешь.

Юлька замотала головой, протянув ягоды Захарычу.

— Мне принесла? Нет, я не хочу. Не люблю клубнику, изжога у меня от неё.

Юлька взяла самую большую ягоду, положила её на подушку.