Истинная цена

Не знаю, почему и откуда это во мне взялось, но я совершенно не боялся смерти в тот момент, когда наша машина застряла ночью в безлюдной степи, в жестокий пронизывающий до костного мозга мороз. Внутри меня было спокойствие, ледяное, как сама эта бескрайняя, промёрзшая степь. Пока Эдик бегал вокруг машины, матерясь и заламывая руки, я сидел в салоне, скрючившись на пассажирском сиденье, пытаясь сохранить остатки тепла. Наблюдая неистовый танец метели в свете неумолимо гаснущих фар, я думал о том, что в принципе неплохо пожил, немало повидал и кое-что успел. Я прощался с жизнью, спокойно и даже с достоинством. Я не видел никакого смысла в суете вокруг машины, поскольку ничего не понимаю в её устройстве и нет никакого толка от истеричных заглядываний под капот и испуганного мата в чёрную, словно вакуумную пустоту ночи. Я решил тогда, что Эдик понимает в автомобилях много больше и к тому же это его машина, вот пусть и бегает, а у меня были дела поважнее. Я готовился к смерти.

Удивительно, как быстро остывает заглохшая машина в мороз. Без своего пламенного сердца, она просто кусок железа, который в считанные минуты теряет остатки тепла и напитывается прозрачной смертью.

Много лет спустя, вспоминая эту ночь я пытался понять, что за отчаянная храбрость это была, что за бесстрашие, откуда оно во мне? Презрение к боли, к страху, к смерти, к истошным причитаниям товарища по несчастью. Сегодня я бы так не смог.

Возможно, это глупая уверенность молодости, которая ничуть не сомневается, просто не допускает самой возможности — умереть. Кто угодно, но я-то всё равно выкручусь. Я-то выживу! Кто-нибудь всё равно проедет, кто-нибудь нас подберёт!

А может, такой фокус выкинула моя психика, чтобы я не сломался в стрессовой ситуации. Психологический барьер. Не знаю. Но факт остаётся фактом — в ночь, когда мы замерзали в степи от мороза, я был абсолютно спокоен, словно сам стал мёрзлой пустотой, что смотрела на меня с той стороны лобового стекла.

Мы свернули с трассы около часа назад, прежде чем поломаться где-то в глубинке, на просёлочной дороге. Здесь и днём то никто почти не ездил, а уж ночью наши шансы на встречу со случайной машиной и вовсе были ничтожны. Мобильных телефонов тогда не было: в середине 90-х, мы их видели только в голливудских фильмах. Так что позвать помощь мы не могли. Идти пешком до ближайшего населённого пункта пришлось бы около двадцати километров, что в такую свирепую метель равнялось самоубийству.

«Да, надо было ехать на автобусе», — думал я, растирая ладонями своё лицо, которое уже начинало неметь. Это Эдик упросил меня ехать домой вместе на его «девятке». Он встретил меня у дверей института, когда я выходил с последнего экзамена и уже прикидывал в голове, как быстрее попасть на автовокзал и умчать домой, отмечать успешно сданную сессию. Эдик предложил оплатить бензин пополам, и хотя это практически равнялось цене автобусного билета, тогда мне это показалось хорошей идеей. Всё-таки автомобиль намного комфортней автобуса и быстрее. Особенно если он не ломается ночью посреди степи, в жуткий мороз.

В какой-то момент сквозь порывы метели пробился лунный свет, и я увидел силуэт человека за окном, справа от себя. Это было настолько неожиданно: в метель посреди степи, ночью, стоит человек, совершенно не двигаясь на пронизывающем ветру словно обледеневший, что я поначалу даже не удивился, а просто принял это видение за галлюцинацию от переохлаждения. Присмотревшись, я понял, что это девушка, а вернее даже девочка-подросток, она стояла в одном платьице, босыми ногами на вершине небольшого сугроба прямо напротив моего окна. Шквальный ветер нещадно трепал её белые волосы, широко открытые глаза смотрели не мигая, словно не чувствуя бьющую прямо по ним снежную крупу. И вот тогда мне стало страшно. Не просто страшно, а действительно жутко, до того, что я готов был завыть от нахлынувшего ужаса.

— Эдик, — во всё горло завопил я, — Эдик, иди сюда!

Эдик не ответил, он стоял на дороге и всматривался в ночную вьюгу в надежде увидеть случайный автомобиль. Я вдруг понял, что кричу в закрытой машине и снаружи меня просто не слышно, тем более на фоне завываний ветра. Я перегнулся через водительское кресло, открыл дверь с левой стороны и опять позвал его, ветер уносил мой голос куда-то в сторону, но Эдик всё же услышал меня. Он залез в машину и раздражённо бросил:

— Чего?

— Посмотри туда. Ты видишь?

По расширяющимся глазам товарища я понял, что он видит.

— Что… Что это такое? — потрясённо прошептал Эдик.

Я повернулся в сторону девочки на сугробе, она по-прежнему стояла и смотрела на нас. Ледяной ветер рвал на ней лёгонькое платьице, но снег под её босыми ногами не таял.

— Я не знаю… Что это такое.

— Этого не может быть, она ведь не может вот так стоять там, на морозе.

Я кивнул, действительно не может. Но она стоит и похоже метель её беспокоит.