Испытание

…Майрам Гагаев свернул к привокзальной площади.

«Крошка» взвизгнула тормозами и замерла перед длинным рядом «Волг», подзадоривающе подмигивающих зелеными огоньками. Они стояли наготове, ожидая пассажиров, чтоб тотчас же ринуться в путь. «Точно конница перед атакой», — усмехнулся Майрам.

Таксисты столпились возле машины Ильи, на переднем сиденье которой примостился, выставив наружу ноги, сам хозяин. У таксистов редко выдаются такие минуты, когда они все вместе. А если и случаются, то они их тратят на насмешки и анекдоты. Но Илья — сам первый шутник — порой преподносит друзьям свои штучки. Для Майрама это не бывает неожиданностью, потому что он знает друга лучше, чем сам себя. С виду рубаха-парень, а на самом деле, он серьезнее начальника автоколонны Николая Николаевича Стукова. Илья задумывается и о таких делах, о которых Ник Ник и знать не знает. Впрочем, он ничего и не пытается знать, кроме процентов выполнения плана, пассажирокилометров и запчастей… А Илья нет-нет да как шибанет вопросиком, на который не таксисту, а впору и самому академику-социологу отвечать. Вышло так, что именно в тот день, с которого начались страдания Майрама, нашло опять на Илью откровение — вытащил он из тайника общую тетрадь в коленкоровом переплете и, заявив, что почитает сочинение старшего сына, забубнил на всю привокзальную площадь. Отнеслись к этой затее насмешливо, поначалу слушали, снисходительно улыбаясь. Но отрывистые фразы слизнули улыбку сперва с одного лица, потом с другого, с третьего…

— «…Все мы в одном кольце. Можем не знать и даже не подозревать о существовании друг друга, сторониться, избегать встреч и упоминаний о недруге, делать вид, что нет и в помине его, но мы — земляне, люди двадцатого века, и никому из нас не выскочить из этого кольца. Жить нам под одним небом и дышать одним воздухом, восторгаться открытиями химиков и ужасаться мощи военной техники, поклоняться нейлону и отвергать его, дарить телевизору долгие вечера и жаловаться на его бездушность и легковесность, быть поклонником жесткого хоккея и поддаваться очарованию художественной гимнастики, трепетать перед всесильным раком и выстаивать часы в длиннющих очередях за модными джинсами, быть непримиримым противником морали самонадеянных, длинноволосых, тощезадых юнцов и негодовать по поводу мещанских загибов настырных, надоедливых старух, быть беззаботным маменькиным сынком или нахрапистым пробивалой-танком, — но пока мы на Земле, мы живем бок о бок, и каждый из нас делает мир или богаче или беднее в зависимости от того, на своем ли месте человек, сумел ли он раскрыться, выложил ли талант свой и душу людям или прячет их от чужих глаз…»

— Вот дает! — прищелкнул языком Володя — молоденький паренек, всего месяц работающий в парке, и не понять, чего больше в его восклицании: восхищения или насмешки.

На него цыкнули. Илья только блеснул глазом и, не останавливаясь, читал дальше:

— «…Кем бы и где бы ты ни трудился, какой бы пост ни занимал, на виду ли ты у народа, подобно диктору телевидения, или незримым работягой вытачиваешь детали на станке, печешь хлеб или следишь за химическим составом пресной воды, бегущей по водопроводам в наш дом, — мы все тесно связаны. Мы одно поколение, а ничто так не роднит людей, как время. А коль мы современники, то хочешь ты того или нет — тепло наше и холод влияют на климат всей планеты. Как ни мизерно оно, но влияет — созданной ли песней, выращенным ли урожаем, непогашенной ли спичкой, вызвавшей лесной пожар… Влияет и сотворенным делом, и несостоявшимся намерением. И каждая минута нашей жизни, каждый час, каждый вздох несут миру добро или зло. И потому помни, человек: каждый твой день — это поединок. С природой или врагом, леностью иль бездушием, жадностью или голодом… И даже тогда, когда тебе ничто не угрожает, когда жизнь улыбается любовно и заискивающе, не забывай: и тогда идет дуэль. С самим собой. Наедине. И от исхода ее зависит, как пройдет твой день — в бездействии, или борьбе и творчестве. Любой прожитый день — поединок, в котором ты, я, он одновременно и полководец, и солдат, и кузнец своего характера…»

Вечному весельчаку Илье нежданно-негаданно может прийти в голову самая что ни на есть сумасшедшая идейка, и он, ухватившись за нее, не позволит и брату родному отвлечь его от затеянного, потому что весь он ершистый, и чем больше его уговариваешь, тем жестче он упирается. Так борцы на ковре на каждый натиск соперника удваивают свои усилия. Сегодня Илье вздумалось почитать несколько страничек — подумать только! — таксистам! Вслух! Сочиненьице! Глухой, непривычно серьезный голос Ильи дребезжал от плохо скрываемого волнения: