Исповедь живого мертвеца

— Вы спрашиваете меня, гд я былъ на прошлое Рождество и какъ его проводилъ? Очень скверно провелъ я его, товарищъ, потому что былъ я въ могил.

— Какъ же васъ угораздило въ нее попасть?

— Очень просто и на законнйшемъ основаніи. Извстно, какъ попадаютъ въ могилу — въ качеств мертвеца.

— Виноватъ: разв я имю честь говорить съ привидніемъ?

— Нтъ, не съ привидніемъ, хотя многимъ и очень хотлось бы, чтобы я былъ не боле, какъ привидніемъ. А дло въ томъ, что аккуратъ подъ Рождество, 24 декабря 1905 года, въ четыре часа пополудни, на Соборной площади города Я. меня разстрлялъ карательный отрядъ.

— Разстрлялъ?

— Не врите?

— Признаюсь, такой разстрлъ съ живымъ разстрляннымъ я видалъ раньше только на сцен, въ мелодрам «Донъ-Сезаръ де-Базанъ».

— Тмъ не мене, такъ оно и есть, какъ я вамъ докладываю: разстрлянъ — и живъ, брошенъ.

Проживалъ я себ въ Я., мирно и тихо учительствуя, а между учительствомъ столь же мирно и тихо втолковывалъ любезнымъ моимъ латышамъ, что «въ борьб обртутъ они право свое». Настоящимъ революціонеромъ, каковъ я есмь сейчасъ, я въ то время еще не былъ и самъ себя за революціонера не почиталъ. Такъ сочувственникъ изъ горяченькихъ, обыватель, поющій революціонныя псни и ходящій съ краснымъ флагомъ. Въ пресловутые «дни свободы» я плъ, вроятно, немного громче другихъ и красный флагъ носилъ съ большимъ шикомъ, чмъ другіе. Потому что оказался записаннымъ въ сыщическую книгу живота, впрочемъ, скоре смерти, чмъ живота! — и отмченъ въ ней, какъ особо вредный экземпляръ и нарочитый столпъ крамолы. Конечно, я подобной аттестаціи даже и не подозрвалъ, въ мысляхъ не было. Хорошо-съ вооруженное возстаніе до Я. не дошло, временнаго правительства мы не учреждали, республики не объявляли, — такъ, поиграли слегка въ словесную революцію до предловъ, терпимыхъ магистратомъ, и шабашъ. Тмъ не мене, 24 декабря, въ сочельникъ, я и еще двнадцать обывателей, ходившихъ съ краснымъ флагомъ, были разстрляны и брошены во рву на Соборной площади. Я воскресъ, двнадцать товарищей остались на томъ свт. Да-съ…

Помню, сижу я себ дома, какъ добрый человкъ, и самымъ смирнымъ и благодушнымъ манеромъ правлю ученическіе тетрадки. И вдругъ передо мною страшилище: казачина.

— Вы будете учитель?

— Я буду учитель.

— Пожалуйте.

— Куда?

— Такъ что начальство приказываетъ. Пожалуйте.

— Какое начальство?

— Не могу знать. Пожалуйте.

— Твое, что ли, начальство?

— Никакъ нтъ. Пожалуйте.

— А если я не хочу жаловать?

— Тогда я васъ нагайкою погоню. Пожалуйте…

Парень серьезный, разговоръ серьезный, нагайка серьезная. Бываютъ аргументы, противъ коихъ возможно спорить только съ револьверомъ въ рук, а его-то какъ разъ у меня и не было. Хорошо. Ничего не подлаешь. Иду.

Привелъ меня казакъ къ полковнику. Симпатичнйшая рожа. Чистый такой, сытый. Должно быть, вальсъ отлично танцуетъ и ноктюрны на фортепіанахъ можетъ играть. Учтивый.

— Чмъ могу вамъ служить?

— Я не знаю, приказано явиться, меня вашъ казакъ пригналъ.

— Ваша фамилія?

Называюсь.

Смотритъ въ «книгу живота».

— А! Вы такой-то?

— Да, я такой-то.

Черкнулъ въ «книг живота» что-то карандашомъ и говорить ординарцу своему:

— Этого — къ тмъ.

Ординарецъ отвчаетъ:

— Слушаю-съ.

И машетъ рукою солдатамъ, чтобы меня окружили. Цлыхъ четыре архангела выросло. Одинъ другого здорове.

А полковникъ — ко мн съ тою же учтивостью:

— Можете итти. Не задерживаю васъ боле.

Шествую съ архангелами, и кажется мн, что я во сн. Ничего не понимаю. «Этого — къ тмъ». Почему я «этотъ»? Какіе «т»? Почему, если я — «этотъ», то меня надо «къ тмъ»? Хорошо это или дурно? Къ добру или худу? Обращаюсь къ стражамъ моимъ:

— Куда вы меня ведете?

А мн — вмсто отвта — въ зубы. Молча. Сразу — справа и слва. Наотмашь, муслаками кулаковъ. Только искры изъ глазъ посыпались.

Ну, значитъ, плохо мое дло, — попалъ я на серьезный народъ и готовятъ мн расправу серьезную.

Вывели на Соборную площадь. Гляжу: тутъ и Генрикъ Ользенъ, и Кристенезеръ, и вс наши, которые ходили съ краснымъ флагомъ и пли революціонныя псни, подъ стражею. Народа на площади, кром насъ и солдатъ, ни души. Вс ставни закрыты. Страшно стало. Боялся, не вздумали бы пороть нагайками.

Не долго держали въ недоумніи. Тамъ у насъ въ Я. на Соборной площади канава есть, довольно глубокая, почти рвомъ ее назвать можно. Берутъ насъ, рабовъ Божіихъ, и ставятъ рядомъ — всхъ тринадцать — на край этой самой канавы, спиною къ ней, а передъ нами вырастаютъ христолюбивые воины съ ружьями… Я къ Ользену:

— Генрикъ, что это?

А у него языкъ отнялся, и только изъ одного угла рта слюна течетъ свтлая, длинная.

Я къ Кристенезеру. А онъ гладитъ самъ себя по мховой шапк, будто по волосамъ, и колни у него гнутся, какъ лайковыя или ватныя. И когда я увидалъ это, что у Кристенезера ватныя колни, напалъ на меня ужасъ. Кто-то подходилъ, что-то говорилъ. Ничего не понимаю, ничего не помню, ничего не вижу, ничего не слышу, и потомъ сразу — тьма. Такъ и не видалъ и не слыхалъ, какъ меня разстрляли, и сталъ я, въ нкоторомъ род, покойникомъ, по крайней мр, офиціальнымъ.