Иринка-Снежинка

– Айрин!!! – эхом прокатилось по замку, достигло ее комнаты и застряло там, наконец отыскав ту, к которой взывали.

Английский вариант своего имени Иринка не любила, пожалуй, с той же силой, что тетушку, кузена и замок. Когда бабушка была еще жива, она постоянно повторяла:

– Надо стараться любить всех людей, – потом вздыхала и добавляла: – Пусть многие этого не заслуживают, но только любовь может спасти наши души.

Иринка в свои десять лет до конца не понимала бабушкиных слов. Порасспросить ее до того, как два года назад бабуля улетела на небеса, девочка не догадалась – она тогда всех любила. А вот сейчас ее старания полюбить тетю Гвендолен и кузена Элджернона приводили к плачевному результату, и потому спросить бабулечку, так ли важно это сделать и нельзя ли спасти душу как-то иначе, представлялось Иринке крайне необходимой, но совершенно невозможной задачей.

– Айрин!!! – голос леди Брэкнелл звенел от злости, и, казалось, все портреты в замке укоризненно посмотрели на Иринку, сурово грозя ей пальцем.

Перекатившись с мысочков на пяточки, Иринка опустила руки, отошла от высокого зеркала и понуро направилась к лестнице, которая вела на первый этаж. Темный коридор, не освященный ни единой свечкой, пугал, а портреты предков, висевшие на стенах, злобно щурились и словно все сговорились напугать Иринку до смерти. Тетушка Гвендолен экономила на всем, включая свечи. Ее скупость не знала границ: и летом, и зимой в замке было холодно, как в склепе, а свечи скудно освещали темными вечерами лишь огромную столовую. Хорошо еще Иринкина комната располагалась на втором этаже. Высокие деревья не заслоняли окон, от которых, конечно, зимой веяло холодом, но зато они пропускали свет, позволяя летом не спать допоздна.

Иринка всегда шла вниз осторожно. Она прикрывала за собой дверь в комнату и двигалась к лестнице. Портреты внимательно за ней следили: чуть что, гаркнут страшное на ухо, поминай как звали. «Поминайкакзвали» – тоже было бабушкиным выражением. Иринка не понимала, куда попадет, но попасть в «поминайкакзвали» не хотелось! И сейчас английские родственники по дедушкиной линии внимательно следили за ней, только что шеи не вытягивали. Иринка подняла полы длинного платья, постаралась придать лицу максимально серьезное выражение и двинулась вниз, полностью игнорируя взгляды великих сородичей.

– Ну наконец-то! Дошла! Соизволила! – тетя Гвендолен стояла в холле, уперев руки в боки, отчего ее фигура приобрела совсем уж нелепый вид: тяжелая шерстяная юбка с несколькими нижними юбками топорщилась во все стороны, а широкие рукава расширяли плечи тети влево и вправо.

Иринка постаралась не засмеяться. Она опустила голову еще ниже, считая крутые ступеньки, что помогало выглядеть сосредоточенной и важной леди. «Леди не пристало улыбаться, а тем паче, хохотать», – учила тетушка, и сейчас явно не следовало отступать от этого правила.

– Итак, сегодня ужин раньше, но ты не соизволила спуститься вовремя! – прогрохотал голос тети Гвендолен. – Я знаю, ты читаешь мосье Пушкин и танцуешь перед зеркалом! Твое воспитание никуда не годится! Мосье Пушкин, – тетушка упорно делала ударение на последнем слоге, а Иринка не осмеливалась ее поправить, – это не есть лучший образец поэзии для юной девы! Читать следует Овидия. На латыни. Русский язык – не для высшего общества Великой Британии! Твой томик мосье Пушкин отправился в камин! – тетя гордо вскинула подбородок. – Изволь идти к столу, Айрин!

Тут-то Иринка и почувствовала, как ее пальцы разжимаются, и юбка опадает на пол. Все, что у нее осталось от бабушки и мамы, – это старый, потрепанный томик «мосье Пушкин», маленькая иконка в старинном окладе и мамино обручальное кольцо. Когда Иринке исполнилось восемь, мама неожиданно умерла, не пережив сильнейшей простуды, которая изводила ее несколько месяцев. Сначала они остались с бабушкой вдвоем и даже строили планы на жизнь. Бабуля надумала продать их дом, а купить поменьше, но в Лондоне. Она занималась с Иринкой русским языком, а три раза в неделю к девочке приходил учитель, чтобы преподавать ей другие науки. Бабушка родом была из далекой России, откуда ее увез дед – английский граф Алтроп.

– Мне жаль было покидать Санкт-Петербург, – рассказывала бабушка внучке, – но твой дед недаром слыл красавцем и весьма напористым мужчиной. В Россию приезжал по торговым делам. Как увидел меня на балу, так пропал! – тут бабуля начинала улыбаться и кокетливо махать в сторону Иринки веером. – Разговаривали мы кое-как! Он на английском, я – на французском. Эдвард, конечно, немного говорил по-русски, но так забавно, так плохо! Правда, я на английском вообще не говорила. Нас не принято было учить английскому, а тут такой пассаж, – бабушка смеялась, качая головой из стороны в сторону, словно удивляясь себе той, молодой девушке, не знавшей английского языка.