Иосиф. Часть вторая

Продолжение романа-эссе «Иосиф»

Глава восьмая – Великая Отечественная война      

1

В начале июня 1941 года о немецком нападении Сталина предупреждали многие. Об этом сообщал Рихард Зорге и другие разведчики. Сталину также писал Уинстон Черчилль о переброски двух немецких танковых дивизий на восток. Эти сообщения Сталина не очень беспокоили, он не верил никому.

Зорге не верили, и не только Сталин, по двум причинам. От него поступило только простое сообщение, а Сталин всегда требовал доказательств, считая, что любую бумагу или документ можно подделать. Было и более важное обстоятельство: в Москве уже тогда знали, что Зорге – двойной агент.

Начальник Главного управления разведки Генштаба генерал Голиков добыл и положил на стол вождю самые «железобетонные» доказательства. Разведчики перенесли через границу пробы немецкого бензина и оружейной смазки из расположения воинских частей вермахта. Они оказалось летними. Голиков также доложил, что зимнего обмундирования в частях у немцев нет.

«Нападать на СССР, не имея запасов зимнего топлива и обмундирования, может только идиот» – рассуждал Сталин, он считал, что Гитлер таким не был. Письмо Черчилля Сталин расценил, как попытку столкнуть между собой Германию и СССР, поскольку Англия весной 41-го сама тряслась от страха, ожидала, что в одну из туманных ночей Гитлер исполнит свою угрозу и форсирует Ла-Манш. Для британского премьер-министра война континентальных держав была бы спасением.

22 июня Сталину доложили, что немцы перешли границу и вступили в бой с частями Красной Армии. Он продолжал считать, что это провокация.

– Какая же это провокация? Они бомбят наши города! – говорил возмущенно в трубку телефона Жуков.

– Если надо будет сделать хорошую провокацию, они и свои города будут бомбить. – ответил Сталин.

Молниеносное наступление немецко-фашистских войск, с ходу захвативших Минск и двинувшихся к Ленинграду за считанные часы напрягло не только советских граждан, но и казавшегося ранее невозмутимым Сталина. Он казался необычно взволнованным. Получив доклад о том, что Минск почти захвачен немцами, Сталин тут же связался с Генеральным штабом, для получения более достоверной информации. Но, ни в Генеральном штабе, ни в Наркомате обороны, куда Сталин позвонил минутой позже, внятных объяснений ему дать не смогли.

Собрав руководство Политбюро, Сталин лично отправился в генеральный штаб, где был встречен ругающимися между собой маршалами Тимошенко и Жуковым.

– Товарищ Жуков, доложите подробности взятия Минска немцами, – потребовал Сталин.

Обычно хладнокровный и рассудительный Жуков будто набрал в рот воды. Слезы неожиданно брызнули из его глаз. Под строгим недоуменном взгляде вождя, Георгий Константинович махнул рукой и выбежал из кабинета.

– Просрали страну! – резко произнес главнокомандующий, горько ругая и самого себя. Было видно его необычное раздражение, когда он пошел к выходу.

2

Выйдя из здания Генерального штаба, Сталин разогнал всех сопровождающих и поехал на правительственную дачу в Кунцево. Там он находился остаток дня и весь следующий, не отвечая на телефонные звонки.

Многое прошло через его душу в эти часы. Словно в кино настойчиво бежали кадры трудной и одновременно счастливой жизни. Он вспомнил детство, семинарию, счастливые дни с любимой первой женой, потом встречу и окрыляющую работу с Ильичом.

«Они давали минуты вдохновения и надежды… Жил я, не замечая времени… И вот никого рядом…Что это? … Прошла яркая молодость и впереди суровая неизвестность… Если Гитлер так попрет, возможен даже, возврат…к капитализму…Будто не было и революции и Ильича…»

Он вспомнил слова Берия: – «Жизнь этого фашистского приспешника ударит его больно по башке!»

Глаза становились все мрачнее. Он будто перед собой видел лица близких сподвижников: «…Неужели все зря…Хотя каждая жизнь – стеклянная песчинка на бархане пустыни… и даже ветер сухой и жаркий не знает…что же дальше…где эта песчинка будет лежать потом…»

Это был не испуг или неверие в себя. Это было ощущение одиночества, какого-то глубокого внутреннего осмысления.

«Одиночество…оно подобно любви…в нем сила понимания вселенной… И не страшно ничего…Ни завтра, …ни через сто и тысячу лет…»

После размышлений о жизни он опять вспомнил о серьезной угрозе: «Мальчишка, неполноценный недоумок…Казалось, так легко его можно одурачить…А ведь может смести все, что заработано годами труда и даже смелого творчества…Но надолго в России он не сможет! … Хотя такой же мальчик Македонский завоевал непобедимую Персию и потом еще полмира, …но теперь лежит где-то в неизвестности…И что? …»