Инстинкт

Раздетый до остова джип, громыхая и подпрыгивая, мчался по каменистым пескам в горах Сафедкох. В этом отдаленном уголке Афганистана дороги представляли собой не более чем ленты пересохшей грязи, усыпанной обломками скал и прибитой колесами редких машин.

Резко затормозив, Хушманд Сахар сунул правую руку под пассажирское сиденье и достал русский полевой бинокль. В свои двадцать два года парень выглядел на все тридцать — лицо обветренное, заросшее черной клочковатой бородой, не знавшей ножниц. Если в глазах еще что-то оставалось от юности, то все прочее в его облике было унылым, усталым и бесформенным, включая грязную шерстяную шапку, нахлобученную на сальные волосы, и рваный чапан,[1] висевший на тощем дрожащем теле как на вешалке.

Глядя в запыленные окуляры, Хушманд пытался различить, какая из серовато-черных арок обозначает вход в его пещеру. Для непривычного глаза все они казались просто темными пятнами на граните скал, но Хушманд приезжал сюда достаточно часто, чтобы распознать: вот эта густая черная тень и есть его дом.

Найдя свою цель, Хушманд включил передачу. Джип завилял по камням, шины наконец нащупали грунт, и машина с воем начала подниматься по склону.

Вождение ночью было для него делом привычным, но сейчас и здесь строжайшее требование секретности не позволяло включить фары. Однажды он уже совершил оплошность, забыв об этом требовании, и поплатился: Хушманда хлестали плетью целый час, и его спина до сих пор носила следы вспухших рубцов.

Склоны предгорья становились все круче, россыпи камней нещадно испытывали на прочность рессоры джипа. Хушманд то и дело оборачивался, чтобы проверить, прочно ли закреплен груз. Боже упаси потерять такую ценность в двух шагах от цели.

На последнем участке он сбавил скорость. Машина едва ползла. Чуть различимый шум двигателя и шорох шин были единственными звуками, нарушавшими безмолвие на километры вокруг, а когда джип наконец остановился, Хушманд почувствовал, что тишина окутала его целиком.

Теперь машина стояла носом к входу в пещеру. Он поднес ладони ко рту и издал короткий вой, который эхом отозвался в смутно различимой глубине открывшегося перед ним туннеля. Мгновение спустя донесся ответ: такой же звук, но смягченный и приглушенный на своем пути наружу. Хушманд мягко нажал на газ, и джип пополз вперед, похрустывая на мелких камнях. Он вел машину вслепую, стараясь не задеть боковыми зеркалами стены пещеры, — помнил, что руль нужно повернуть на четверть оборота влево и удерживать в этом положении.

И тут вспыхнул яркий свет.

Прищурившись, он инстинктивно прикрыл глаза ладонью.

— Ну, говори! — Грубый голос звучал из-под ослепительного луча галогенного фонаря.

— Когда кровь мучеников напоит землю, над нею взовьется знамя ислама! — выкрикнул Хушманд.

— Ладно, — голос стал мягче. — Можешь остановиться здесь.

Мужчина с фонарем, Бехнам Азизи, был тремя годами старше Хушманда, но внешне они казались неразличимыми: тощие, бородатые, с неверной походкой, рожденной долгими годами жизни в пещерах.

Бехнам повесил фонарь на ржавый крюк, торчавший из стены, и шагнул навстречу Хушманду, который уже спрыгнул с высокого сиденья джипа. Они с улыбкой обнялись, разделенные лишь Калашниковым, который висел на груди Азизи.

— Рад тебя видеть, брат, — сказал он, глядя на завернутую в брезент и перетянутую веревками поклажу в задней части джипа. — Что ты нам привез?

Хушманд принялся развязывать узлы, знаком попросив Бехнама помочь. Пропустив веревку через отверстия, они приподняли брезент. В открывшемся прогале виднелся тусклый металл. Тень от брезента скрадывала форму лежащих там предметов, но Бехнам узнал их тотчас. Он взял в руки одну из винтовок, поднес ее к свету и широко улыбнулся.

— Да ты привез икс-эм двадцать девять?