Инспектор и ночь

Если вам скажут, что профессия инспектора милиции романтична, пошлите его ко мне. Или к черту.

Живешь в ожидании покойника, словно в загробном царстве, где блуждают давнишние твои знакомые — мертвецы. И эта чушь, и туман, и дождь — вот вам подходящее утреннее настроение для инспектора.

Жду телефонного звонка, как приглашения на свидание в морг. Хорошенькое место — не оставляет навязчивая мысль, хотя мне предстоит обыденная поездка в жилой дом. Зачастил, зачастил без антрактов. Некогда сходить подстричься, например, или сменить эту сорокасвечовую лампочку, от которой портятся глаза, или, на худой конец, убрать со стены портрет оскалившейся немецкой овчарки с лиловатой шерстью.

Телефоны молчат. Я расхаживаю по кабинету среди письменных столов. Нас четыре инспектора в комнате, но мне редко случается видеть остальных, а им — меня, потому что каждый из нас вечно возится с очередным покойником. Зато столы всегда налицо. Они придают комнате изумительный уют. Тот особый уют, от которого хочется задрать голову, как овчарка на стене, и завыть.

Подавляя это атавистическое желание, я только поднимаю шляпу; это означает на моем тайном языке: «Выше голову, дорогой! Смотри на вещи веселей!»

Итак, я бодро вскидываю голову и даже принимаюсь тихонечко насвистывать — ни твист, ни рок, а какое-то танго — старомодное, как мой плащ. Я насвистываю и в такт мелодии передвигаю пальцы по столу, и постепенно мои два пальца превращаются в человечков — ее и меня — двух маленьких человечков, которые кружатся на письменном столе, но это уже не стол, а летний дансинг, где все и началось…

Дансинг… Слово само свидетельствует о серьезном происшествии, ибо в танцах я столь же подвижен, как труп, ожидающий меня. Это случилось на берегу моря — почти как у Павла и Виргинии в доме отдыха профсоюзов… Громкоговоритель изливал, как ручей воду, единственную мелодию. Другие встали и пошли танцевать. Мы остались одни за столиком. Глупо, конечно, после стольких допросов толком ни о чем не спросить у девушки. С трудом я объяснил род своих занятий, вызвав искреннее сочувствие. Может, поэтому она предложила: «Потанцуем?» — «С удовольствием, но я не умею». — «Ничего, попробуем». Девушка работала учительницей и, естественно, не могла оставить невежду…

Звонит телефон, и я, все еще во власти воспоминаний, беру трубку и машинально бормочу:

— Готово? Сейчас спускаюсь.

Надвигаю шляпу на лоб, что на моем тайном языке означает все, что угодно, а в данном случае: «Кончай! Тебя ждет дело, голубчик». На ходу срываю с вешалки плащ, на лестнице натягиваю его, а в ушах у меня все еще звучит и звучит старинное танго. Мелодия мешает мне поступить, как положено сознательному оперативному работнику, и превращает а автомат, кивающий своим коллегам, собравшимся под дождем во дворе. В машине теснота. Начинается рабочий день.

Даже закрыв глаза, я знаю, что меня сопровождает: спины шофера и лейтенанта научно-технического отдела, два желтых снопа фар, едва пробивающихся сквозь туман, и вереница серых фасадов, смутно проступающих в предрассветных сумерках.

Машина некоторое время ползет, потом останавливается. Не глядя догадываюсь, что мы сейчас перед домом судебного медика. Это он открывает дверцу и, сопя, устраивается рядом.

— Погодка, а?

По всей вероятности, вопрос относится ко мне. Я привожу в порядок шляпу и без особого интереса смотрю на виртуоза вскрытий.

— Ты со своей профессией обойдешься и без фиалок на солнечной поляне, — замечаю я, когда шофер снова трогает с места.

— Не согласен, мой дорогой. Солнце и фиалки радуют всех, как, например, сытный завтрак. Я заправился плотно.

Рассуждения о пользе завтрака при плохой погоде отнюдь не новы для меня. Я слушаю их как шум надоевшего дождя и так же рассеянно вытаскиваю из кармана пачку сигарет. Фатальная ошибка, потому что я тут же слышу знакомое:

— Угости!..

— Ты что — опять бросил курить?

— Вот именно, — заявляет Паганини вскрытий, бесцеремонно роясь в пачке и выбирая сигарету помягче.

Примиряюсь с неизбежным, даю ему прикурить.

— Какое совпадение: когда я работаю с тобой, у тебя всегда период воздержания. И оно мне дорого обходится.

Паганини с наслаждением затягивается и добродушно предлагает:

— Брось и ты!

— Благодарю покорно. Жизнь и без того заставляет меня вечно от чего-то отказываться. В свое время — от медицины…

— Слышал… Слышал… — бормочет врач. — Но что тебе мешает начать сначала?

— Ты не слышал продолжения…

— А именно?

— Я ужасно страдал, что бедность помешала мне учиться. Так страдал, понимаешь, так страдал… — Тут я нарочно делаю паузу, пока не следует вопрос!

— А потом?

— Потом ничего. Встретился с тобою и понял, что я ничего не потерял.

— Я знал, что ты брякнешь что-нибудь такое, — замечает без тени раздражения врач.

Больше всего меня бесит в этом человеке то, что мне не удается вывести его из себя. Я называю его и «Паганини вскрытий», и «стариком», хотя он старше меня на каких-нибудь восемь лет, и «заслуженным гробовщиком», но ничто не в состоянии взбесить его.