Insipiens: абсурд как фундамент культуры

Наш вид носит гордое название sapiens – разумный, и, в принципе, с разумностью человека трудно спорить: разве нас не окружают очевидные продукты его разумной деятельности – сложнейшие технологии, материалы и социальные институты? Разум человека воплощён во всём этом.

Но так ли всё однозначно? Как часто в действительности человек пользуется разумом? Недавно возникшая наука поведенческая экономика стала изучать принципы принятия человеком решений и выявила много интересного. Главным же оказалось, что человек очень часто поступает иррационально – гораздо чаще, чем считалось прежде. Экономисты всегда исходили из веры, что человек принимает решения, руководствуясь выгодой, исходя из минимизации расходов и максимизации прибыли, но это оказалось далеко не так. И поведенческой экономикой накоплено достаточно экспериментального материала, чтобы утверждать: человек во многом иррационален (см. Ариели, 2019).

Но в этой работе материалы поведенческой экономики останутся за кадром. Для демонстрации человеческой иррациональности будут использованы данные совсем другого толка. Мы поговорим о культуре (в самом широком смысле), о социальных институтах и ценностях и с опорой на данные антропологии увидим, что в основании всей человеческой цивилизации лежит далеко не разум, а нечто иррациональное. А именно – феномен престижа.

Именно престиж (то есть стремление занять высокий социальный статус, получить такое общественное положение, которое сулит почитание со стороны Других) создал нашу цивилизацию, какой мы её знаем, а не какое-то рациональное поведение. Дальше будет сделана попытка показать, что если использовать гипотезу о роли престижа в становлении человечества, то многие культурные феномены могут быть объяснены куда более адекватно, чем если исходить из веры в человеческую рациональность.

Над написанием этой брошюры я задумался, когда работал над книгой "Миф моногамии, семьи и мужчины: как рождалось мужское господство" (2020). Так как книга была посвящена загадке рождения брака в нашем доисторическом прошлом, обойти вниманием взгляды Маркса и Энгельса на эти вопросы было невозможно, ведь именно их подход доминировал в советской науке большую часть XX века: уже после развала СССР учёные (самых разных отраслей знания) смогли открыто говорить о диктате марксистской идеологии, работать в рамках которой они были вынуждены долгие десятилетия. Тезисы, высказанные Марксом и доработанные Энгельсом в "Происхождении семьи, частной собственности и государства" стали непререкаемой догмой для всей советской антропологии (этнографии), и каждый учёный вынужден был соотносить все свои находки и предположения с мыслями классиков марксизма по этому поводу, и если что-то противоречило мыслям, высказанным почти сто лет назад, значит, этот подход заранее считался ошибочным (Алаев, 2016, с. 12).

При работе над "Мифом моногамии" трудно было не обратить внимание, что брак и мужское господство возникли совсем не по схеме Маркса-Энгельса (из-за перехода человека к земледелию и скотоводству около 10 тысяч лет назад, в результате чего якобы и родилась частная собственность и сам брак а вместе с ним и мужское господство), но наверняка ещё раньше, ведь данные современной антропологии однозначно показывают, что брак и мужское господство существуют по всему миру даже у племён охотников-собирателей, которым земледелие или скотоводство неизвестны, как неизвестна и частная собственность. Значит, моногамный брак возник совсем не так, как твердил марксизм.