Инка

Инка отдыхает в кофейнях, растягивая во времени эспрессо, латте или что придется. Она любит маленькие, затерянные в переулках кофейни, тут лучше всего сесть спиной к шуму, тянуть кофе и смотреть в окно.

Однажды Инке удалось, отхлебывая по глоточку, продлить капучино на три часа. Все это время она потягивалась и наблюдала быстрые шажки людей за окном. Там, на зимней, простуженной улице спешили прохожие, но как-то неуклюже, на прямых ногах: кому охота потерять равновесие и растянуться на льду. Они опасливо щурились, дирижировали руками, не догадываясь, что кто-то всматривается в их испуганные, беспомощные и немного глупые лица. В любых других ситуациях люди были Инке безразличны, как электрические столбы или объявления о продаже аккордеонов.

Она целый день стаптывала мокасины в туристической компании, чтобы по вечерам совершать набеги и странствия по бутикам центральных бульваров и площадей. Пятясь от центра к окраинам, она разведывала содержимое небольших магазинчиков в переулках, вдыхала пыль таинственных лавок, неожиданно возникших на месте парикмахерских, ателье и мастерских по ремонту холодильников. С неизменным набором луп в сумке с калькулятором в кармане она вторгалась в душные помещения забегаловок ношеного барахла. Одурев от усталости, она бродила полночи по лабиринтам солидных мегашопов, кружилась на одной ножке посредине крошечных лавок и антикварных салонов. Адреса выведывала у клиенток туристической компании или отыскивала в газетах и журналах, которые просматривала в уборной по утрам. Целью набегов и странствий было приобретение жалобных, нелепых свитеров с аппликациями из замши, бус из фасолин, сережек из маленьких сушеных тыкв. Инка могла потратить часы на изучение через лупы разных калибров холщовой сумы с вышивкой ручной работы в виде листьев марихуаны. Или долго, придирчиво высчитывала цену, с учетом скидки, стоптанных бордовых кедов, столь же дорогих, сколь и жестких. В другой раз она полвечера щупала кожу мятых, жатых и жеванных целой компанией коров брюк по щиколотку, но так и осталось неясным, чем закрыть голый фрагмент худенькой лодыжки. Любую обретенную в результате всех этих тяжких поисков вещь Инка надевала только один раз, чтобы после предать забвению в многочисленных ящиках, чемоданах и коробках. Довольно долго пришлось кочевать, прежде чем наконец-то отыскалось постоянное облачение – вельветовый, цвета мокрого прибрежного песка, то ли халат, то ли пальто, в нем можно ходить зимой и летом, не чувствуя жары и холода – по рассеянности или по любой другой причине. А еще лучше, когда не видишь окружающее из-за клетчатой кепки, такой большой, что съехала набок и прикрыла глаз, в то время как другой упрятан под ласточкино крыло челки.

Инка жила ожиданием. То, что круг ее ожиданий катастрофически узок, она никогда бы не решилась признать. Светлое будущее не разворачивало перед ней манящую географическую карту обилия возможностей. Тосковала Инка отнюдь не по расплывчатым событиям недалеких и далеких лет, а лишь заново переживала-пережевывала, мусолила как старое письмецо совершенно конкретные дни в обществе вполне конкретного человека. Когда его желтые глаза смотрят с нежностью, в них переливается золотой песок, а когда они не хотят замечать твоей грусти, там копья с золотыми наконечниками и медные щиты. В обществе этого вполне конкретного человека Инка провела несколько незабываемых летних дней на крыше родительского дома, где они вместе принимали солнечные ванны, а потом он одаривал ее ласками и поцелуями, и золото его глаз плавилось и расцветало нежными страстными вспышками. Инка стеснялась, это было непостижимо, она сопротивлялась, но недолго, а потом солнечные ванны согревали их негу, и они вдвоем прерывали цветение своих юных тел, обретая зрелость. Там, на крыше, Инкино дыхание ускорялось под присмотром необъятной голубизны неба-ока, да так ускорялось и непоправимо ломалось, словно она нечаянно забрела в храм плодородия, где воинство каменных пенисов тянется к небу, где Земля-отец овладевает снова и снова щедрой до ласк матерью-Вселенной.

Кажется, родители догадались, что крыша удобна не только для солнечных ванн. По румянцу Инкиных щек, по довольной усталости ее тела, по тяжести и неге в ее глазах разгадали ее секреты. Инке угрожали: нечем заняться – учи языки. Инку хватали за руки, оставляя на коже синяки. Наконец Инку выслали с глаз долой на другой конец мегаполиса. Инку предки предали, знать ее не хотели, точили об нее резцы и клыки. А потом стали потихоньку забывать.

То изнеженное томление Инкиного тела, тот буйный, неуемный восторг ее души вместе составляли «тот мир», который не отпускал, потому что был сияющим и теплым от спелого июльского солнца. Но лето ласк и солнечных ванн отпело птицей кецаль[1]. Инка переехала в старенькую пустынную квартирку, а плодородный неистощимый друг остался, где и был, прилежно учился на юриста и, нечаянно встретив Инку в городе, представил ее своим друзьям: