Иероглиф судьбы

Виктор Широков

ИЕРОГЛИФ СУДЬБЫ

Только отзвук речей, только тихое эхо беспричинных смешков...

Я ещё не доплыл, я ещё не доехал до летейских мостков.

Я ещё поживу, напрягусь, не расслышав смысл, но звук сохраня...

То ли "ёлочкой", то ли же "крестиком" вышит иероглиф огня.

Поэт эпохи Клон, конец XX века

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЛЮСКВАМПЕРФЕКТУМ

А чего собственно бояться, дело давно сделано, игра (хорошая или плохая) сыграна, всё, что могло произойти, уже произошло. Собственно говоря, мне нечего даже добавить к событиям миновавшей недели (или же это было дней двенадцать-тринадцать), разве только старательно пересказать происшедшее, стараясь не уклоняться от безумной фабулы, рождаемой на глазах современников завихрениями стремительного времени перемен. Главная моя задача - не растерять детали, энное количество немаловажных подробностей, не позволяющих сбиться с ритма повествования. И конечно, самое главное, возможно, наиглавнейшее, то, что весь мой рассказ - сущая и неделимая правда, что называется истина в последней инстанции... От первого до последнего слова. От первого до последнего часа.

Сейчас-то я сижу на своей просторной кухне за обеденным столом, установленным наконец-то прямо под люстрой, чтобы ровные лучи искусственного освещения щедро обливали матовую поверхность оклеенной уже немодным пластиком столешницы, а ваш покорный слуга мог бы уверенно и неустанно водить гелиевой ручкой по бумаге, покрывая белый лист рассадой бессонных значков, предпочитающих быстрый переход в типографский набор нахождению в тесноте и темноте папки с тесемочками, ибо зерно смысла рассказа прямо-таки предназначено для прорастания в душах доверчивых читателей, дав тем самым вполне реальные надежды на желанный урожай.

Итак, за спиной непрерывно балагурит нахальный явно необрезанный радиоголосок голубоватого Павлуши Гнилопольского, впереди целенаправленно постукивает метроном настенных часов с "кукушкой", изредка вздрагивает, антикварно фурычит пара до отказу набитых холодильников, да ещё телефон звонит, соревнуясь в громкости с будильником и явно превосходя его по частоте напоминания о бренности жизни.

Если кому-то сейчас покажется, что я придуриваюсь и втираю очки по части своей якобы отличной памяти, ибо вряд ли рядовой российский гражданин, пусть и профессиональный художник-график, способен запомнить несметное количество мелочей, которые ещё предстоит выложить, причем по порядку, то миль пардон, драгоценные вы мои! Я не буду настаивать на праве самолично утверждать состав пресловутых присяжных заседателей, решивших явно ни с того ни с сего подвергнуть меня суду своего предвзятого восприятия, но обещаю дать решительный отпор по любому высосанному из пальца факту подобной несправедливости. Я даже настаиваю на том, что отлично помню не только свое нерадостное злоключение во всех его оттенках и подробностях, но даже самый первый день, когда это жуткое происшествие началось - 9 сентября 1998 года, воскресенье, обратите внимание.

Впрочем, воскресенье начиналось как воскресенье, без всяких таких предзнаменований и эскапад. Жена моя, досточтимая Елизавета Петровна Шелкоперова. уже вторую неделю догуливала в благословенной Италии, проехав за истекшие двенадцать-тринадцать туристических дней не только Рим, Неаполь, Пизу, Флоренцию, но и освоив Венецию до невозможности, впрочем, она обещала снизойти до меня в понедельник волшебным образом своего возвращения. А её престарелая мать, многомудрая и злокозненная Клотильда Фердинандовна, второй час как обреталась на многолюдном молебствовании (она, католичка с рождения, не нашла ничего лучшего, как примкнуть к церкви евангелистов непонятного западного уклона, разместившейся в заброшенном детском садике неподалеку от нашего дома). Кошки мои и собаки занимались сами собой и друг другом, не требуя от меня, грешного, ни еды, ни немедленного выгула.

А я проснулся в отличном настроении, которое не могла поколебать даже настоятельная потребность поехать к своему давнишнему ювелиру Антону Горскому, замотавшему у меня ещё два года назад огромный натуральный рубин, когда по моей просьбе заменял камни в нескольких перстнях, предназначенных для экстренной реализации (я постоянно нуждался в наличности и был вынужден время от времени менять серебряную клавиатуру, обрамлявшую мои пальцы, надеясь встряхнуть застоявшуюся атмосферу дарованной свыше ауры, свято веря в наследственные чары моей высокочтимой семьи. Кстати тем из вас, кто ещё не знает или запамятовал, что горячо любимая бабка моя по матери была всамделишной потомственной ворожеей, адресую свое очередное признание в генном изъяне или наоборот избытке, как кому нравится, господа хорошие).

1

Итак, в воскресенье 9 сентября 1998 года в полном здравии и прекрасном расположении духа я выскользнул из дома и отправился на метро в Фили, где в самом начале Рублевского шоссе вроде бы и обитал на новой квартире очередной жены мой вероломный камнеправ.