Идолы театра. Долгое прощание

Издательская серия

«Тела мысли»

Редакционный совет серии:

С.Т. Золян (БФУ им. И. Канта, ИФиП АН Армении)

А.Ю. Недель (Sorbonne, Paris)

И.А. Савкин (Санкт-Петербург)

Ж. Сладкевич (Uniwersytet Gda ski, Polska)

И.П. Смирнов (Univ. Konstanz, BRD)

Г.Л. Тульчинский

(НИУ «Высшая школа экономики» в Санкт-Петербурге)

М.Н. Эпштейн (Emory Univ., USA)

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

Начнём с профанного – от первого лица. Я написала эту книгу, потому что стала консерватором поневоле, то есть, по своей собственной воле. Феноменологически жизненный мир автора всегда предшествует его теоретическому опыту. Идея этой книги родилась в кофейне возле федерального миграционного центра, принимающего соотечественников домой, в Россию. Интересно не само место, где она родилась, а тот факт, что она не выбирала для себя место. Как всякое Реальное, мысль случается, подобно любви. В то же время, когда темпоральность останавливается в некоем мгновении «вечного настоящего», именно место имеет значение. Не потому, что мысль ищет его нарочно, для подстёгивания вдохновения: принудительное наслаждение здесь теряет всякую эстетическую силу. Всё происходит иначе: место извлекает саму мысль, позволяя сознанию расшиться от былых предрассудков и перепрошиться заново, войдя в более адекватный аутентичности субъекта аксиологический круг.

Итак, не время, а место. «Моим» местом, где в нулевой точке отсчёта остановилось время, было кофейное помещение, где я осуществляла первый шаг от украинского социального статуса к российскому социальному статусу – мой первый правовой шаг и мой последний экзистенциальный шаг в обретении Родины, если учитывать русскую цивилизационную идентичность атвора. Вынужденная политическая миграция, о которой говорится в медиа, мне открылась как добровольная репатриация, вызвав свойственный для возвращения к Золотому Веку эффект дежавю – аллюзию детства на пространственный исток временного потока. Как будто бы «ты всегда был таким». Это возвращение к патриархальным смыслам предопределило главных героев данной книги: Отца и стремящегося к нему вернуться блудного Сына. Воссоединение Отца и Сына нельзя считать чем-то сродни интерпелляции в идеологию. Интерпелляция всегда несёт момент манипуляции, обмана и слепоты интерпеллируемого. Мой личный традиционализм не является эффектом интерпелляции, а есть следствие активации самости. Остальные герои: персонажи книг, актеры в театре, самоубийцы и праведники – не имеют особого значения.

Главное: эти два – Отец и Сын. Я и Родина.

Речь идёт о сознательном вхождении в Символическое Реальное. Чтобы оно осуществилось, в данном месте, в остановившемся мифологическом времени, в его конечности и сакральности, кроме позитивной программы бытия, растущей из собственной пустоты, должна быть предварительная расчистка территории. И если позитивной онтологией для меня явилось метафизическое присутствие русской культуры как формы осуществления откровения, переживаемого без посторонних внешних номинаций, в самости, то негативной онтологией явилась критика той парадигмы, которой Запад прикрывал осуществляемое им зло много десятилетий подряд.

Речь идет – и это производит сейчас эффект шока – не только о неолиберальном постмодернизме, но и о его предшественнице – о философии диалога, – казалось бы, вершине гуманизма в европейской истории мысли. Философией диалога я занималась в науке не менее двадцати лет. Прощание с диалогом было последним шагом в становлении моего трагического антигуманизма, если под гуманизмом понимать идеологию оптимистического овеществления мира. Прощание с идолом диалога явилось для меня прощанием с собственным экзистенциальным прошлым. Этому мигу в кафе предшествовали долгие годы.

Именно там, в миграционном кафе, на пути к русскому Отцу, я получила по вайберу отрывистое письмо от ведущего философа диалога двадцатого века – Виктора Малахова, – долгое время бывшего моим учителем. В письме было написано буквально следующее:

«Тем интереснее вопрос: как можно выйти за пределы оппозиции «Я – Другой», не возвращаясь при этом к традиционной монологической точке зрения? Думаю, вопрос не исчерпывается ролью Третьего…»